Литературный салон

диль дивана 20.09.2006 11:23:55
История литературных салонов уходит своими корнями в далекое прошлое. Один из первых литературных салонов был организован сестрой Петра I Натальей Алексеевной еще в начале XVIII века, а начиная с XIX века салоны стали неотъемлемым атрибутом жизни не только писателей, художников и музыкантов, но и всей образованной и просвещенной части общества.

Сегодня состоится открытие литературного салона пользователей Эльбрусоида. Наша основная задача - научиться ценить прекрасное. Не менее важные задачи - воспитание настоящего читателя, возникновение культуры чтения.
Желанными гостями на вечерах Салона будут все пользователи сайта, которым не безразлично поэтическое слово. Беседуем о литературе, авторах и произведениях, наших литературных пристрастиях...о мире литературы.

Начнем, дамы и господа!)

Искусство - прежде всего явление эстетическое. Его сфера - созданные творческим усилием человека произведения, предназначенные для эстетического восприятия.

Первый вечер посвящен обсуждению следующих вопросов:

Прекрасное и возвышенное в искусстве
Эстетические эмоции
Эстетическое и художественное

Ответы

Shibizhi fon Purch 07.06.2013 02:33:04
Сообщений: 563
Мэй пишет:
"давайте поговорим о Джейн Остин и ее творчестве..."

Джейн Остин (1775-1817), безусловно, входит в первый ряд писателей Великобритании и имеет свое достаточно высокое место в истории литературы мировой. Шесть ее романов постоянно переиздаются в многих странах мира на разных языках, а также часто экранизируются.
Критики относят произведения Джейн Остин к так называемым «novel of manners – романам нравов». Писала она начала в то время, когда в европейской литературе стремительно развивалось новое течение, которое литературоведы стали именовать – реализмом, и которое «пришло на смену» романтизму. Иначе говоря, кроме, так сказать, «романтических романов», появились и «романы реалистичные», в которых авторы описывали жизнь героев такой, какая она есть на самом деле, со всеми ее обыденными подробностями. Кроме того, особенное внимание стало уделяться подробному исследованию внутреннего мира человека и мотивации совершаемых им поступков.
Произведения Джейн Остин, кстати, еще сохраняют легкий налет романтизма и этим они дополнительно очаровывают читателя. Кроме литературного дара, писательница обладала еще и весьма острым умом, а также хорошей наблюдательностью, отчего герои ее произведений выглядят такими «живыми» и по сей день интересны читающей публике в любой части света. Романы Джейн Остин тонко «приправлены» сатирой и юмором, а многие фразы и предложения из них, пополнили океан мировой афористики.
Весьма любопытна история публикации романов Джейн Остин в России-СССР. Первым был издан роман «Гордость и предубеждение», но произошло это лишь через 150 лет после смерти писательницы. Перевод был сделан Иммануэлем Маршаком (сыном знаменитого Самуила Яковлевича Маршака), который вовсе не был литературным переводчиком. Он был всемирно известным ученым-физиком, имел степень доктора технических наук и занимался импульсными источниками света. Удивительно и то, что первое издание романа Джейн Остин на русском языке, осуществленное в 1967 году, вышло в знаменитой академической серии «Литературные памятники» издательства «Наука». Иммануэль Маршак перевел еще один роман Джейн Остин – «Нортенгерское аббатство» и оба его перевода считаются классическими. Позже «Гордость и предубеждение» переводили еще две переводчицы – Ирина Гурова и Анастасия Грызунова, но переводы Иммануэля Маршака более популярны и чаще издаются.
Изменено: Shibizhi fon Purch - 07.06.2013 02:33:49
Shibizhi fon Purch 07.06.2013 02:42:52
Сообщений: 563
Snowdrop пишет:
«...основательно Вы изложили свое виденье данного произведения, спасибо)
плюсы и минусы этого романа...
+Немного занудный, тяжеловатый ,но в то же время прекрасный роман...
+Любимая книга множества мировых знаменитостей.
+ Многие читатели в роли главного героя Холдена видят себя самого.
+ Книга очень философская и заставляет задуматься...
- Книга послужила причиной убийства великого музыканта Джона Леннона.
- Последний плюс - главный минус, т.к. множество маньяков и психов, в частности убийца Леннона, были одержимы этой книгой.(с)»

И вам спасибо за оценку моего мнения о романе Сэлинджера.
Только вот насчет минусов этой книги, приведенных Вами возникают следующие мысли:
Если мы оцениваем художественный литературный текст, то речь все же должна идти о его сюжете, заложенной в литературное произведение идее (если она есть), авторском мастерстве владения языком, той или иной оригинальности в слове или замысле, и т.д.
А такие вещи как «Книга послужила причиной убийства... Леннона», «...множество маньяков... были одержимы этой книгой...», это уже, согласитесь, из области клинической психологии и психиатрии. Маньяки могут быть одержимы чем угодно и никогда не угадаешь, какую книгу они будут читать, перед тем как совершить то или иное деяние, продиктованное больной психикой. Легко могу представить себе маньяка, который перед тем, как «уконтрапупить» какую-нибудь богатую старушку, будет читать «Преступление и наказание» Достоевского. Все же, думается, что в большинстве случаев, сам факт того, что маньяк перед тем как пойти и убить кого-то, читал такую-то книгу, может быть просто случайностью. Ну просто не было у него под рукой другой книги, а у журналистов, от которых мы получаем информацию о разных событиях «в человечестве», есть лишь желание любой ценой сотворить сенсацию, а также богатое воображение, чтобы воплотить эту цель через СМИ. Конечно, бывает разное, но оценивать качество художественного литературного текста в первую очередь все же продуктивнее исходя из него самого и собственного читательского восприятия этого текста, а также аналогичным образом сформулированных мнений других читателей, как обычных, так и квалифицированных (критиков и литературоведов).

Tinsirme пишет:
«Не читал эту смесь "ржи и пропасти" и может быть не совсем "всего лишь", но и вполне вероятно. А вот к большим трагедиям привести может и это очень доходчиво описал Ч. Айтматов в своем "Белом пароходе". Это для меня не меньше чем произведения каких-то лауреатов.»

Бывает, конечно, всякое в жизни (!), в том числе и "большие трагедии", да вот только сам Чингиз Айтматов очень даже «какой-то лауреат»:
один раз Ленинской премии СССР, три раза Государственной премии СССР; а кроме того: Государственная премия Киргизской ССР, Премия «Лотос», Международная премия имени Дж. Неру, Премия журнала «Огонёк», Европейская литературная премия (1993), Международная премия Средиземноморского центра культурных инициатив Италии, Премия Американского религиозного экуменического фонда «Призыв к совести» (1989, США), Баварская премия им. Ф.Рюккерта (1991, Германия), Премия имени А. Меня (1997), Премия «Руханият», Почётная премия культуры имени В.Гюго; Высшая награда правительства Турции за вклад в развитие культуры тюркоязычных стран (2007)...

А вот это «Не читал эту смесь "ржи и пропасти"...» очень напоминает знаменитое: «Сам я Пастернака не читал...». Продолжение, кстати, можно прочитать в инете, где существует дивное разнообразие вариантов текста этого «трагикомического литературного анекдота» советских времен.
Изменено: Shibizhi fon Purch - 07.06.2013 02:51:53
Мэй 07.06.2013 11:34:06
Сообщений: 2095
.
Изменено: Мэй - 11.05.2015 10:29:41

Мне столик с видом на мечту,
Эспрессо и фламбе заката.
Нет, больше ничего не надо.
А впрочем, на ладонь звезду
И блюз с горчинкой шоколада.(с)
Tinsirme 09.06.2013 06:37:02
Сообщений: 226
Shibizhi fon Purch, литература у нас и у других не одно и тоже (из-за разного культурного
уровня). При входе в этот сайт включи радио "Барс эль" и, например, послушай песни

Батдыева. В одном из их он перечисляет достигнутые нашим народом нормы поведения
в данных конкретных случаях. Так вот для достижения таковых нужны в других народах
лит. произведения не один десяток тысяч самой "высшей пробы". Нам даже нельзя
пользоваться всеми пословицами, которые им нужны для роста , а для нас это есть деградация.
Например: От тюрьмы и сумы не зарекайся = отсутствие силы общественного мнения, т.е.
полный произвол сильного, ..... Также на этой ветке некоторые посты напоминают ШИРИ
жуаньжуаней, натягиваемых на наши головы, причем теми кто уже носит ее сам добровольно,
напялив вследствие потери(по разным причинам) ими ориентиров на реальные ценности
общества. У Амантиша также была на голове эта шири, т.е. утверждал что присоединение
к Рос. империи принесет пользу, но эту "пользу" мы испытали в Саутулу, ... и в степях Азии.
Причем это делали люди, наверняка прочитавшие все "лауреатские" произведения.
Но может сейчас стало все хорошо и есть гарантии отсутствия в будущем угрозы уничтожения?
Есть высказывания высокопоставленных чиновников, по которым видно что угроза есть.
Про экономическую составляющую выживания и говорить не хочется, просто сопоставь
то что имели до Хасауки и сейчас.

Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
Бывает, конечно, всякое в жизни (!), в том числе и "большие трагедии"
Под "большой трагедией" я имел ввиду не смерть мальчика, а насаждаемые новые
нормы ценностей старшему поколению, вследствие соблюдения которых такие
смерти(в широком смысле) есть уже норма.

Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
да вот только сам Чингиз Айтматов очень даже «какой-то лауреат»:
Надо же! Какое непростительное для меня незнание фактов! Спасибо, буду знать!

Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
А вот это «Не читал эту смесь "ржи и пропасти"...» очень напоминает знаменитое: «Сам я Пастернака не читал...» . Продолжение, кстати, можно прочитать в инете, где существует дивное разнообразие вариантов текста этого «трагикомического литературного анекдота» советских времен.
Не всего советского времени, а с момента когда уже не наказывали за инакомыслие,
где-то со времен перестройки.
Фраза за короткое время была уже столь избита, что дошла даже до меня.
Сейчас применяется много реже, может быть из-за частого применения не
дотягивает до высокого стиля и начали реже применять прямое цитирование.

Когда писал, то эта фраза тоже пришла в голову, но из-за избитости думал не
приведут прямое цитирование. Если вдруг сам согласишься с вышенаписанным,
то извиняюсь за поставленный мною невольно "капкан" ввиду не столь
совершенного знания эпистолярного жанра как у ВАС.
Shibizhi fon Purch 09.06.2013 18:28:38
Сообщений: 563
Tinsirme пишет:
«Shibizhi fon Purch, литература у нас и у других не одно и тоже (из-за разного культурного уровня)...»

Тут позволю себе не согласиться. Литература, всего лишь именно – литература, (хоть "у нас, хоть у других"), под которой лично я понимаю только одно: текст, в котором его автор что-то описывает (рассказывает) предполагаемому читателю. Текст при этом может быть художественным или нехудожественным. Соответственно, читатель, прочитав это текст, может изложить свое мнение о нем другим людям, которые тоже прочитали (!) его.

Tinsirme пишет:
«При входе в этот сайт включи радио "Барс эль" и, например, послушай песни
Батдыева. В одном из их он перечисляет достигнутые нашим народом нормы поведения в данных конкретных случаях...»

О нормах поведения, выработанных народом, к которому я принадлежу, прекрасно знаю от своих родителей, которые мне в «глубоком» детстве объясняли что такое адет-намыс и даже сейчас еще помню, что такое «Ёзден адет», а также немного слышал про «Бий адет».

Tinsirme пишет:
«...Так вот для достижения таковых нужны в других народах лит. произведения не один десяток тысяч самой "высшей пробы...»

А вот это уже неправильно с точки зрения наших же адетов. Хвалить свой народ и объявлять о его исключительности (если бы даже таковая была бы на самом деле) среди всех других народов, согласитесь, не совсем прилично.

Tinsirme пишет:
«...Также на этой ветке некоторые посты напоминают ШИРИ жуаньжуаней, натягиваемых на наши головы, причем теми кто уже носит ее сам добровольно,...»
«У Амантиша также была на голове эта шири, т.е. утверждал что присоединение
к Рос. империи принесет пользу, но эту "пользу" мы испытали в Саутулу, ... и в степях Азии. Причем это делали люди, наверняка прочитавшие все "лауреатские" произведения...»

Я не понял, к чему это написано?.. Какая связь между «ШИРИ жуаньжуаней» Сэлинджером и Амантишем?.. Если речь идет о «манкуртизме», не проще ли написать о конкретном литературном (!) произведении Айтматова, своем мнении о нем и предложить здесь его обсуждение?!. Тем более, что название темы – именно «Литературный салон»! А что касается основных проблем нашего народа сегодня, я-то как раз считаю, что их основная причина именно в несоблюдении нами наших же собственных адетов, отчего и происходит деградации народа, а также есть угроза полной его ассимиляции. Только для обсуждения подобных вопросов на форуме есть посвященные именно этому разделы и темы. А в «Литературном салоне», с моей точки зрения, логичнее обсуждать прочитанные литературные произведения.
Кстати, история фразы «Сам я Пастернака не читал...» началась еще в 1958 году, когда этому писателю дали Нобелевскую премию за роман «Доктор Живаго». А тогда еще как преследовали и даже сажали за литературные произведения, неугодные идеологии государства. Это я пишу не для того чтобы "умничать", а чтобы имели представление те, кто бывает в "Литературном салоне" и может не знать о предыстории возникновения этого выражения.
Изменено: Shibizhi fon Purch - 09.06.2013 18:31:21
Tinsirme 10.06.2013 00:58:11
Сообщений: 226
Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
Тут позволю себе не согласиться. Литература, всего лишь именно – литература, (хоть "у нас, хоть у других";), под которой лично я понимаю только одно: текст, в котором его автор что-то описывает (рассказывает) предполагаемому читателю.
Литература, всего лишь именно – литература, не является самодостаточным понятием, а имеет смысл
только в среде уже прочитавших это произведение(в частном случае).

(хоть "у нас, хоть у других" Этот императив, к большому моему сожалению, сидит в голове у почти
100% карачаевцев! У нас литература- это призыв к самосовершенствованию, а у других-
это право на эксплуатацию и даже убийства окружающих.

Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
А вот это уже неправильно с точки зрения наших же адетов.
Согласен! Но только если бы речь шла обо мне и моем народе! Т.е. объектах одной среды.

Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
Хвалить свой народ и объявлять о его исключительности (если бы даже таковая была бы на самом деле) среди всех других народов, согласитесь, не совсем прилично.
Хвалить свой народ и объявлять о его исключительности
Именно так и поступают все 100% людей идентифицирующие себя со своей нацией!
Т.е. самоидентификация - это декларирование именно данных ответных действий на
данный вызов обстоятельства, а описать эти пункты и есть задача литературы.
Также и присуждение Нобелевских премий данному лит. произведению-- есть рекомендация
этого комитета гражданам планеты прочесть ее.


(если бы даже таковая была бы на самом деле) среди всех других народов, согласитесь, не совсем прилично.


Не то что "не совсем прилично", но и даже преступно! Но, опять таки, если эта самоидентификация
подразумевает (на основании этого) право на действия, которые для окружающих неприемлемы и даже
преступны. Национальная литература может только предложить свою модель организации общества
(в смысле вышенаписанного).

Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
Я не понял, к чему это написано?.. Какая связь между « ШИРИ жуаньжуаней» Сэлинджером и Амантишем?.. Если речь идет о «манкуртизме», не проще ли написать о конкретном литературном
Как какая? очень даже прямая, а именно: Отвлечение внимания людей, большей частью озабоченных
выживанием, на обсуждение далеких и не нужных сейчас тем и есть манкуртизация читающих эту
ветку. Когда решим более насушные проблемы, тогда и перейдем к Селенджеру, к каждой букве в
его работе, но сейчас обсуждать кого-либо без сравнения их с нашими писателями есть
манкуртизация. Не до жиру, быть бы живу! Ну уж если сильно хочется, то, наверное, в каком-нибудь
эмбасседе на его родине, там все будет к месту на данный момент, или в личку.

Shibizhi fon Purch, почему бы Вам не разобрать также под "микроскопом" наш "Къара кюбюр" или
даже "Хамамны директорун", как сделали с "Пустым ржой" и сравнить их возможную для нас пользу.
Тогда и я выкрою время и внимательно прочту "Над пропастью во ржи" и сравним наши выводы.
Полагаю будет интересно "лекторату" и они тоже выскажутся, попросим их об этом.

Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
А что касается основных проблем нашего народа сегодня, я-то как раз считаю, что их основная причина именно в несоблюдении нами наших же собственных адетов, отчего и происходит деградации народа, а также есть угроза полной его ассимиляции.
Полностью согласился бы, если бы ты добавил слово "под давлением", т.е. "под давлением не могут соблюдать наши же адеты ..."




И последнее(пишу может быть вынужденно):
Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
Кстати, история фразы «Сам я Пастернака не читал...» началась еще в 1958 году,
началась еще в 1958 году, критикой самого Пастернака, а избитой стала в перестроечные времена,
когда критиковали уже самих критиков. Это я пищу также не "умничая", а для того чтобы, Заходящие
в "Литературный салон" не забывали бы к каким временам относится действие.
Shibizhi fon Purch 11.06.2013 04:04:10
Сообщений: 563
Tinsirme пишет :
«У нас литература- это призыв к самосовершенствованию, а у других- это право на эксплуатацию и даже убийства окружающих.»

Ну никак литература не может быть «правом на эксплуатацию и даже убийства окружающих». Даже «литература других». Такое "право" – несколько из другой сферы. Впрочем, я что-то не очень понял, какой смысл прилагался вышеприведенному набору слов?!. Могу лишь предположить следующее: Tinsirme считает, что некая «наша литература» является «призывом к самосовершенствованию», а некая «литература других» - призывает к «эксплуатации и даже убийству окружающих». Следовало бы, конечно, уточнить, чью литературу понимать «нашей», и чью – «литературой других». Кроме того, не всякая даже «наша» литература «зовет к самосовершенствованию». В «Хамамны директору», к примеру, я не вижу никакого призыва совершенствоваться, это просто обыкновенная комедия.

Tinsirme пишет :
«Хвалить свой народ и объявлять о его исключительности
Именно так и поступают все 100% людей идентифицирующие себя со своей нацией!»

Думаю, что это только мнение данного конкретного индивидуума под ником Tinsirme, а вот когда будет проведен опрос всех «100% людей, идентифицирующих себя со своей нацией» и данные этого опроса опубликованы официально, тогда это будет ближе к реальной картине и не будет голословным утверждением. Я, например, идентифицирую себя со своей нацией, но при этом «хвалить свой народ и объявлять о его исключительности» и не помышляю, поскольку это будет выглядеть смешно и неприлично. Я могу только говорить о том, какие безупречные морально-нравственные критерии индивидуального поведения и организации общественной жизни выработал в процессе своего исторического существования мой народ и чем прославились в прошлой истории и в наши дни отдельные его представители. Я могу также гордиться своей национальной принадлежностью, но делиться этим чувством имеет смысл только со своими же сородичами, особенно с младшим поколением, чтобы оно также прониклось подобным чувством к своей нации.

Tinsirme пишет :
«Т.е. самоидентификация - это декларирование именно данных ответных действий на данный вызов обстоятельства, а описать эти пункты и есть задача литературы.»

Утверждения о неких «задачах литературы» - имеют смысл для писателей, живущих в авторитарно-тоталитарных или идеократических государствах, поскольку только в таких государствах правящими кругами декларируются эти самые задачи. Но при этом, соответственно, там ограничивается творческая (иногда и физическая) свобода писателей. В остальных случаях, с моей точки зрения, разговоры о неких «задачах литературы» - бессодержательны, поскольку лишь сам писатель может ставить перед собой какие-то задачи, перед тем как написать то или иное литературное произведение, ограничивая свою творческую свободу лишь статьями уголовного кодекса и собственными морально-этическими правилами.

Tinsirme пишет :
«Национальная литература может только предложить свою модель организации общества»

Нет, не может, поскольку это не ее функция! Модель организации общества предлагают, правители, философы, политические деятели, правоведы, общественные деятели и общественные институты. Иногда тот или иной мыслитель, философ или политик могут использовать литературную форму для изложения своего представления о модели организации общества (Платон, Кампанелла и т.д.), а тот или иной писатель также литературно может изложить свое видение этого же вопроса, но это совсем не означает, что собственно литература «может предлагать модель организации общества».

Tinsirme пишет :
«Отвлечение внимания людей, большей частью озабоченных выживанием, на обсуждение далеких и не нужных сейчас тем и есть манкуртизация читающих эту ветку. Когда решим более насушные проблемы, тогда и перейдем к Селенджеру, к каждой букве в его работе, но сейчас обсуждать кого-либо без сравнения их с нашими писателями есть манкуртизация. Не до жиру, быть бы живу! Ну уж если сильно хочется, то, наверное, в каком-нибудь эмбасседе на его родине, там все будет к месту на данный момент, или в личку.»

Вот здесь мысль изложена ясно и понятно. Видимо, она и была основной с самого начала дискуссии. Только я с ней категорически не согласен! Ну никак не могут редкие «салонные обмены мнением» о прочитанных книгах на этом форуме «манкуртизировать» людей «озабоченных выживанием». Пусть даже это книги писателей других стран и народов. «Манкуртизация» происходит совсем по другим причинам, в числе которых и соотвеnствующая государственная политика (национальная и экономическая), недостаточное внимание к этому процессу в семьях и в народе в целом, стремительно пустеющие села и т.д. Но есть и попытки обернуть эту «манкуртизацию» вспять, например, деятельность организаций «Эльбрусоид» и «Барсель». Кроме того, никто не мешает заинтересованным индивидуумам вести дискуссии и обмениваться мнением (здесь же, в «Литературном салоне и других подобных темах») о нашей национальной литературе и ее творцах. Есть и некоторые конкретные темы на форуме по карачаево-балкарской литературе.

Tinsirme пишет :
«Shibizhi fon Purch, почему бы Вам не разобрать также под "микроскопом" наш "Къара кюбюр" или даже "Хамамны директорун", как сделали с "Пустым ржой" и сравнить их возможную для нас пользу. Тогда и я выкрою время и внимательно прочту "Над пропастью во ржи" и сравним наши выводы. Полагаю будет интересно "лекторату" и они тоже выскажутся, попросим их об этом.»

Я так понимаю, что это предложение связано с предыдущим высказыванием о «манкуртизации» и, соответственно, может быть воспринята мною как что-то в виде претензии не «морочить тут голову сородичам Сэлинджером» и прочими авторами из «другой литературы». Если это так, то заранее скажу, что все же собираюсь продолжить это «нехорошее дело» и поморочу еще головы уважаемой публике по мере наличия на то свободного времени.
Кстати, может как-нибудь и до «Къара кюбюр» дело дойдет. Правда, тут на сайте «Эльбрусоида» есть рецензия на него, написанная Азаматом Суюнчевым, где он вполне справедливо пишет о том, что «Роман украшают изображения народных обычаев и традиций, картины народной культуры.». А посему, читать его надо каждому карачаево-балкарцу!
Насчет «пользы» от чтения того или иного литературного произведения скажу, что книг много, времени на чтение мало, поэтому надо, по возможности, читать больше такого, что дает пищу уму и сердцу. Но если судить по разного рода книжным рейтингам и количествам продаж, люди во всем мире читают в основном детективы, приключения, фантастику, сентиментальные романы и т.п.
Кстати, Tinsirme , я вовсе не призываю Вас читать «Над пропастью во ржи». В литературном океане много гораздо более интересных книг! В конце концов, DE GUSTIBUS NON DISPUTANDUM EST!
Изменено: Shibizhi fon Purch - 11.06.2013 04:14:12
Snowdrop 22.06.2013 08:37:09
Сообщений: 54
Цитата
Shibizhi fon Purch пишет:
И вам спасибо за оценку моего мнения о романе Сэлинджера.
Только вот насчет минусов этой книги, приведенных Вами возникают следующие мысли:
Если мы оцениваем художественный литературный текст, то речь все же должна идти о его сюжете, заложенной в литературное произведение идее (если она есть), авторском мастерстве владения языком, той или иной оригинальности в слове или замысле, и т.д.
А такие вещи как «Книга послужила причиной убийства... Леннона», «...множество маньяков... были одержимы этой книгой...», это уже, согласитесь, из области клинической психологии и психиатрии. Маньяки могут быть одержимы чем угодно и никогда не угадаешь, какую книгу они будут читать, перед тем как совершить то или иное деяние, продиктованное больной психикой. Легко могу представить себе маньяка, который перед тем, как «уконтрапупить» какую-нибудь богатую старушку, будет читать «Преступление и наказание» Достоевского. Все же, думается, что в большинстве случаев, сам факт того, что маньяк перед тем как пойти и убить кого-то, читал такую-то книгу, может быть просто случайностью. Ну просто не было у него под рукой другой книги, а у журналистов, от которых мы получаем информацию о разных событиях «в человечестве», есть лишь желание любой ценой сотворить сенсацию, а также богатое воображение, чтобы воплотить эту цель через СМИ. Конечно, бывает разное, но оценивать качество художественного литературного текста в первую очередь все же продуктивнее исходя из него самого и собственного читательского восприятия этого текста, а также аналогичным образом сформулированных мнений других читателей, как обычных, так и квалифицированных (критиков и литературоведов).
Вы абсолютно правы, посему прошу простить за предыдущий пост, напишу как будет время по существу)). В наш век,век нетерпимости, могут убить из-за чего угодно, как муху:(, вчера читаю... Убит человек, который выкрикнул у стены плача слова...Аллаху Акбар, и этим всё сказано!

Никакие богатства не смогут компенсировать бедность души...
Pretender 26.03.2014 15:17:19
Сообщений: 5279
очень советую "Величайший урок жизни, или Вторники с Морри " американского писателя Митча Элбома..документальная книга..после прочтения начинаешь иначе смотреть на жизнь..книга о душе и для души..

Румынский институт незаконченных исследований выяснил, что в восьми случаях из десяти.
Shibizhi fon Purch 25.02.2015 16:53:57
Сообщений: 563
Книги современной английской писательницы ДЖОДЖО МОЙЕС являются сентиментальными романами, но это добротная литература этого жанра. Прочитав аннотацию к роману «ТАНЦУЮЩАЯ С ЛОШАДЬМИ» (в оригинале «The horse dancer») решил полистать и заинтересовался. Прочитал. Понравилось. Особенно те места, где рассказывается про выездку, на фоне которой происходит действие романа. Мойес серьезно подходит к своему творчеству и достаточно глубоко вникает в профессиональные тонкости разного рода сфер человеческой деятельности, которые затрагиваются в ее текстах. Перед главами книги стоят эпиграфы из Ксенофонта. К примеру, первая глава начинается со следующей фразы древнегреческого писателя и историка:
Лошадь, встающая на дыбы, представляет собой такое чудесное зрелище, что зрители, ни млад, ни стар, не могут оторвать от нее глаз.
Ксенофонт. Об искусстве верховой езды. 350 г. до н. э.
Это тот самый Ксенофонт, который написал «Анабасис» и «Киропедию», но для тех, кто занимается коневодством и конным спортом, он интересен тем, что написал первые в истории человечества трактаты о том, как ухаживать за лошадью и ездить на ней, а также о том, как управлять конным войском: «О верховой езде» («Peri hippikes») и «О командовании конницей» («Hipparchikos»).
Заглавие романа Мойес на русском языке, возможно, несет в себе аллюзию на знаменитую книгу американского психолога и психоаналитика Клариссы Эстес «Бегущая с волками: женский архетип в мифах и сказаниях». А может тут еще «замешано» название фильма Кевина Костнера «Танцующий с волками» или лента Ларса фон Триера «Танцующая в темноте»?!. Кстати, есть еще книжка российской эпигонши Клариссы Эстес по имени Анна Бену (дизайнер, телеведущая, культуролог) — «Танцующие с волками: Символизм сказок и мифов мира». Если так пойдет дальше, то, возможно, скоро появятся книга или фильм с названием «Танцующая с носорогом» или «Пляшущие с крокодилом». Страшные люди эти издатели. :) Допустим, некий иностранный писатель написал бестселлер под названием «Слон в посудной лавке», но какой-нибудь наш издатель обязательно выпустит его под названием «Вальсирующий слон». В наши времена название чего-либо должно вызывать у почтенной публики неодолимое желание купить это чего-либо немедленно! Оттого и пляшут герои книг и фильмов с кем ни попадя. Благо, что фауна нашей планеты богата и разнообразна, соответственно, и простор для танцев имеется почти безграничный. Хоть ламбаду с муравьем танцуй, хоть сарабанду с коалой. Времена любимого Конан-Дойла с его «Пляшущими человечками» прошли безвозвратно... Впрочем не будем придираться к российскому названию романа Джоджо Мойес, поскольку выездка — это действительно танец и издатель наш в данном случае вполне справедливо указал на это обстоятельство. А «Танцующая с лошадью» и в самом деле хорошая книга, «добрая и поучительная» как написал один из рецензентов. Ниже приводятся фрагменты из романа, связанные с конно-спортивными состязаниями и их историей, что по известной причине должно быть интересно любому представителю карачай-балкарского народа, невзирая на пол, возраст, и политические убеждения:

«На Карусели – ежегодном военном фестивале – традиционно отмечалось окончание курса подготовки молодых кавалеристов Сомюра. Как обычно, в выходные дни в июле средневековый город наводняли гости, которых привлекал не только выпускной молодых кавалеристов, но и традиционное представление наездников, трюки мотоциклистов и парад танков, на огромных корпусах которых были видны шрамы, полученные во время войны.
Шел 1960 год. Старая гвардия пасовала под напором поп-культуры, изменения мировоззрения и Джонни Холлидея, но Сомюр не спешил меняться. Главным событием Карусели было ежегодное представление, в котором участвовало двадцать два элитарных французских берейтора, как военных, так и гражданских, составляющих Кадр-Нуар. Это всегда гарантировало, что за пару дней билеты будут раскуплены как местными жителями, проникнутыми чувством пиетета к наследию Франции, так и менее интеллектуальными согражданами, которых заинтриговали афиши по всему региону Луары, обещающие «величие, непостижимость лошадей, которые бросают вызов силе притяжения».
Кадр-Нуар появилась почти двести пятьдесят лет тому назад, после истребления французской кавалерии в ходе Наполеоновских войн. В попытке воссоздать некогда великолепные корпуса школа открылась в Сомюре, где с XVI века существовала кавалерийская академия. Сюда были собраны инструкторы из лучших школ Версаля, Тюильри и Сен-Жермена, призванные передать традиции верховой академической езды новым поколениям офицеров. И эта традиция сохраняется по сей день.
С наступлением эпохи танков и механизации военного дела возник вопрос о целесообразности существования такой загадочной организации, как Кадр-Нуар. Но годы шли, ни у одного правительства не хватило духу расформировать школу, ставшую к тому времени частью французской национальной культуры. Наездники в черной форме стали символом, а Франция с ее «Комеди Франсез», haute cuisine и couture понимала значимость традиций. Сами же кавалеристы, возможно чувствуя, что лучшим способом выжить будет создание новой для себя роли, расширили круг своих обязанностей: помимо обучения кавалеристов, школа стала устраивать представления для публики во Франции и в других странах, демонстрируя редкостную выучку и великолепных лошадей.
В этой-то школе и оказался Анри Лашапель. Сегодняшнее представление было самым важным для него событием года. Выдался шанс продемонстрировать друзьям и родственникам с таким трудом приобретенные умения. Воздух пропитался запахом карамели, вина и хлопушек, а также теплом тысяч медленно двигающихся тел. Толпы людей уже начали собираться на плацу Шардоне, сердце cole de Cavalrie, окруженном элегантными зданиями. Атмосферу карнавала усиливала июльская жара, безветренный вечер и заразительное чувство предвкушения. Туда-сюда бегали дети с воздушными шариками или сахарной ватой на палочках. Их родители влились в толпу, изучающую лотки, с которых торговали бумажными вертушками и игристыми винами, или просто прохаживались оживленными группками через большой мост на северную сторону, где располагались открытые кафе. Тем временем зрители, которые уже занимали свои места вокруг большого манежа – огромной, посыпанной песком арены – и еще недавно возбужденно переговаривались, теперь изнывали от нетерпения, обмахиваясь и истекая потом в сгущающихся сумерках.
– Attends!
Услышав команду «Готовься!», Анри проверил седло и уздечку и в пятнадцатый раз спросил у dresseur, хорошо ли оправлена у него форма. Потом потер нос своего коня Геронтия, нашептывая слова похвалы и ободрения в изящно остриженные уши, любуясь косичками с тонкими лентами на лоснящейся шее. Геронтию исполнилось семнадцать, он был староват по меркам академии, и в скором времени ему предстоял выход на пенсию. Его дали Анри, когда тот только поступил в Кадр-Нуар три года назад, и с первой секунды между ними установилась прочная связь. Здесь, в стенах старинной школы, молодые люди, целующие своего коня в нос или нашептывающие нежности, которыми постеснялись бы наградить девушку, мало кого удивляли.
– Vous êtes prêt? – Le Grand Dieu, главный берейтор, направился к центру тренировочной арены, сопровождаемый еcuyers.
Расшитая золотом форма и треуголка отличали его как самого старшего по положению в школе. Он остановился перед молодыми всадниками, чьи кони нетерпеливо переступали с ноги на ногу.
– Как вам известно, это самое важное событие года. Церемония существует более ста тридцати лет, а традиции нашей школы были заложены намного раньше, еще во времена древнегреческого полководца Ксенофонта. Многое в нашем мире, похоже, ждет перемен, нуждается в отказе от старого в угоду доступному или простому. Мы в Кадр-Нуар верим, что есть место для элитарного, непревзойденного мастерства. Сегодня вы выступаете в роли послов, которые продемонстрируют, что истинная грация, истинная красота достижимы только дисциплиной, терпением, пониманием и самоотдачей. – Он обвел взглядом окружающих. – Наше искусство погибает в тот же миг, когда рождается. Так подарим жителям Сомюра возможность почувствовать свою исключительность благодаря этому зрелищу.

Повседневная жизнь Кадр-Нуар была далеко не так спокойна и выверена, как отрепетированный выезд двадцати двух наездников на публичные выступления. Она скорее изматывала как физически, так и интеллектуально. Каждый день Анри Лашапель чувствовал себя изнуренным. Его почти до слез доводили бесконечные придирки старших берейторов, неспособность заставить нервных лошадей идеально брать препятствия. Он чувствовал, хотя не мог этого доказать, что к подобным ему, попавшим в элитную школу из армии, относились с предубеждением. В отличие от гражданских, победивших на спортивных соревнованиях по верховой езде представителей высших классов французского общества, у которых всегда были привилегии в выборе лошадей и неограниченное время для оттачивания мастерства. В теории все в Кадр-Нуар были равны, отличия создавало только мастерство. Но Анри понимал, что на самом деле равенство ограничивалось их суконной униформой.
Медленно, но верно, трудясь с шести утра до позднего вечера, батрак с фермы в Туре заслужил репутацию человека работоспособного и умеющего найти подход к самым непослушным лошадям. Старшие берейторы, наблюдая за Анри Лашапелем из-под козырьков черных фуражек, замечали, что он умел укротить лошадь. Он был sympathique. Поэтому, помимо любимого Геронтия, ему был поручен Фантом, взрывной серо-стальной жеребец, почти неуправляемый. Всю неделю Анри раздумывал, не взять ли на эту роль Фантома. Но сейчас, когда взгляды публики были прикованы к нему, слушая прекрасные звуки скрипок, чувствуя ровный ход Геронтия, он вдруг и в самом деле ощутил себя, говоря словами Ксенофонта, «человеком с крыльями». Он чувствовал на себе восхищенный взгляд Флоренс и знал, что позже прикоснется губами к ее коже, и гарцевал еще искуснее, еще элегантнее. Только конь-ветеран был способен дать такую легкость; от удовольствия он прядал ушами. Вот для чего я создан, подумал Анри с благодарностью. Все, что мне нужно, – здесь. Он видел огни факелов, мерцающие на древних колоннах, слышал глухое постукивание копыт лошадей, которые то медленно сходились, то расходились вокруг него. Он пустил коня легким галопом, чтобы занять место в строю по периметру большого манежа, и на миг позабыл обо всем, кроме Геронтия под собой, который так красиво двигался, так грациозно перебирал копытами, что Анри едва удерживался от смеха. Старый конь красовался.

Анри закусил губу, стараясь не терять хладнокровия. Он не хотел, чтобы его гнев передался добродушному коню. Он слышал, как диктор пояснял технические детали движений ездоков, и пытался собраться с мыслями, сосредоточиться. Еле слышно он повторил слова Ксенофонта: «Гнев подрывает эффективное общение с лошадью». Он не позволит Пикару испортить ему вечер.
– А сейчас, дамы и господа, вы увидите, как месье де Кардон исполнит леваду в центре арены. Обратите внимание, как лошадь сохраняет равновесие, опираясь на задние ноги, согнутые под углом точно в сорок пять градусов.
Краем глаза Анри заметил, как откуда-то сзади появилась черная лошадь, и услышал взрыв аплодисментов. Он заставил себя сосредоточиться, чтобы удерживать внимание Геронтия. Но он не мог забыть лицо Флоренс в тот миг, когда Пикар выкрикивал оскорбления, проезжая мимо нее, как она встревожилась. А что, если она понимает по-французски лучше, чем показывает?
– А сейчас вы увидите Геронтия, из наших самых старых коней, который исполнит каприоль. Это наисложнейшая фигура как для лошади, так и для наездника. Лошадь подпрыгивает, вытягивая в прыжке задние ноги.
Анри осадил Геронтия, потягивая уздечку и слегка пришпоривая. Он почувствовал, как лошадь начала раскачиваться под ним, выполняя тер-а-тер и переходя на галоп. Я им покажу, подумал он. А потом: я ему покажу.
Все остальное исчезло. Был только он и под ним старый бравый конь, набирающий скорость. Потом с криком «Derrière!» он хлестнул хлыстом коня по крупу и впился шпорами ему в живот. Геронтий прыгнул, вытянув задние ноги горизонтально земле. Анри ослепили вспышки фотоаппаратов. Трибуны вскрикнули в восторге «О-о-о!» и разразились аплодисментами. Легким галопом он направился в сторону красного занавеса, бросив по пути взгляд на Флоренс: она вскочила с места и аплодировала ему, на ее лице сияла гордая улыбка.

Коня, подобного Бо, нечасто увидишь на заднем дворе в Восточном Лондоне. Он не был тяжелой ломовой лошадью с мохнатыми ногами или породистым иноходцем с овечьей шеей, которого можно быстро запрячь в двуколку, чтобы организовать подпольные бега на шоссе с двусторонним движением. Результаты заносятся в личные записные книжки, после чего кругленькие суммы, выигранные на незаконных пари, переходят из рук в руки. Не был он и хорошо обученной в школе верховой езды лошадью из Гайд-парка. Или одной из множества разновидностей низеньких крепких пони, черно-белых или коричневых, которые с разной степенью добродушия позволяли на себе ездить вниз по ступеням, перепрыгивать через пивные бочки или запихивать себя в лифт, чтобы потом их хозяева могли со смехом и гиканьем скакать по балконам многоквартирных домов.
Бо был Selle Français, французским селем, ширококостной чистокровной верховой лошадью, с более крепкими ногами и более сильной спиной, чем предполагала эта порода. Он отличался спортивностью и уверенным шагом. Спина с короткой поясницей позволяла ему хорошо прыгать, а ласковый, почти как у собаки, нрав делал его уступчивым и добродушным. Его совершенно не беспокоил шум транспорта, и он не переносил одиночества. Ему быстро становилось скучно, и Папá повесил столько мячей на веревках у него в стойле, что Ковбой Джон шутил: старик, вероятно, прочит коняге место в баскетбольной лиге.

Тем, кто не разбирался в лошадях, Папá говорил, что он был как «роллс-ройс» по сравнению с трактором: все тонко настроено, все быстро реагирует, все элегантно. Разговаривать с ним следует тихим голосом, на него нельзя кричать, и его нельзя шлепать. С ним у вас происходит слияние ума и воли. Она просила Бо что-то сделать, тот сосредоточивался, напрягал мышцы, опускал массивную голову на грудь и делал. Его потолком был потолок Сары. Дедушка говорил, у Бо самое большое сердце, какое он встречал у лошади.
Возможно, лошади формируются человеком в большей степени, чем другие создания. Они могут быть от природы пугливыми или строптивыми, но их реакция на окружающий мир определяется исключительно тем, как с ними обращаются. Ребенок даст вам второй шанс, потому что хочет быть любимым. Собака подойдет к вам, поджав хвост, даже если вы побили ее. Лошадь же не позволит приблизиться ни вам, ни кому-нибудь другому. Поэтому Папá никогда не повышал на Бо голоса. Никогда не выходил из себя и не отчаивался, даже если было очевидно, что Бо неуправляем и непослушен, как подросток.
Теперь он вырос, ему было восемь лет. Достаточно обучен, чтобы хорошо себя вести, достаточно умен, чтобы его шаг был летящим, элегантным. Чтобы увезти Сару из этого сутолочного города к ее будущему. Если Папá не ошибался, а ошибался он редко.

Даже любители лошадей мало знали о Кадр-Нуар, загадочной организации элитных французских наездников, существующей с 1700-х годов в неизменном, узнаваемом виде. Академия, где могут возникнуть жаркие споры о величине угла, под которым должны сгибаться задние ноги лошади, когда она выполняет фигуры, возникшие тысячу лет назад, такие как крупада или левада. Наездники носили там старинную черную форму. В год принимали не больше одного-двух новых членов. Упор делался не на материальную выгоду или передачу навыков и знаний широким массам, но на достижение высшего мастерства в таких вещах, которые обычные люди даже не замечали. Если бы вы об этом знали, то невольно спросили бы: а зачем все это? Но все, кому довелось увидеть, как эти лошади двигаются под своими серьезными всадниками, как они образуют абсолютно симметричный строй или выполняют потрясающие прыжки, нарушающие все законы притяжения, как они перебирают ногами в танце, как подчиняются воле наездников, не могли остаться равнодушными к их послушанию, красоте и потрясающей ловкости. Возможно, даже если вы не любите лошадей или французов, то будете рады, что такая организация существует.

Она обошла группу мужчин и встала перед ним. Она учащенно дышала, ею все больше овладевала паника, выступил холодный пот.
– Где он? Куда вы его дели? Это не смешно, Саль.
– А я что – смеюсь?
Она схватила его за рукав. Он стряхнул ее руку.
– Где моя лошадь?
– Твоя лошадь?
– Ну да, моя лошадь.
– Я продал свою лошадь, если ты это имеешь в виду.
Она покачала головой, нахмурилась.
– Я продал свою лошадь. У тебя нет лошади.
– О чем вы говорите?
Он полез в карман и достал книжку в кожаном переплете, открыл ее, перелистал страницы и показал ей:
– Аренда за восемь недель, которую ты мне задолжала. Восемь недель. Плюс сено и корм. По условиям контракта, если ты не платишь восемь недель, лошадь переходит ко мне. Я ее продал, чтобы компенсировать долг.
У нее зазвенело в ушах, и она перестала слышать другие звуки. Земля закачалась у нее под ногами, будто она стояла на палубе корабля. Она ждала, что он скажет, будто пошутил. Но его лицо говорило об обратном.
– Я продал твою лошадь, Сара, если ты еще этого не поняла.
– Вы не могли его продать! У вас нет права! Какой контракт? О чем вы?
Он склонил голову набок:
– У всех есть копия договора. Твоя – у тебя в кладовой. Ты ее, вероятно, не заметила. Я осуществляю свои законные права как собственник двора.
Глаза у него были холодные, как стоячая черная вода. Они смотрели сквозь нее, будто ее не существовало. Она взглянула на Ральфа. Тот пинал булыжник. Все было правдой. Она поняла это по тому, как он прятал глаза.
Она повернулась к Салю. Мысли путались.
– Послушайте. Простите меня за долг. Простите за все. Я найду деньги. Найду завтра. Только верните его. Я сделаю все что угодно.
Ей было все равно, что они слышат. Она сделает то, что хочет Саль. Она украдет деньги у Макколи. Она пойдет на все.
– Ты что, не поняла? – Тон стал грубым и неприятным. – Я его продал, Сара. Даже если бы захотел его вернуть, это невозможно.
– Кому? Кому вы его продали? Где он? – Она вцепилась в него обеими руками.
Он оторвал ее от себя:
– Это не моя проблема. Надеюсь, в другой раз ты будешь аккуратнее выполнять свои финансовые обязательства. – Саль полез в карман. – Знаешь, много за него не дали. Плохой нрав. Как у хозяйки. – Он повернулся к друзьям, ожидая, что они одобрительно засмеются. – Вот что осталось за вычетом долга.
Она стояла, отказываясь верить в то, что происходит. Он отсчитал пять двадцатифунтовых купюр и протянул ей:
– В расчете, Циркачка. Ищи себе нового пони для трюков.
По ухмылкам на лицах мужчин она поняла: он никогда не скажет, кому продал Бо. Она его разозлила, и он ей отомстил.
У нее подкосились ноги. Она доплелась до своей кладовой и села на тюк сена. Посмотрела на свои дрожащие руки. Потом застонала. В углу на стене в слабом свете за дверью белел лист бумаги с машинописным текстом – так называемый контракт с условиями. Наверное, он повесил его вчера.
Она уронила голову на колени, обхватила их руками, представляя своего Бо, напуганного, на грузовике, едущим над каким-нибудь мостом, глаза широко открыты, голова задрана от страха. У Сары стучали зубы. Она подняла голову и через щель в двери увидела разговаривающих мужчин, которые время от времени прыскали со смеху.

Сара очень медленно ехала к центру арены. Ее конь, резвое, здоровое, лоснящееся животное, каким она помнила его по Кенту, был покрыт ссадинами и грязью. Колени замотаны самодельными бинтами, в хвосте колючки. Глаза ввалились от усталости. Но Наташа смотрела на Сару: девочка была так бледна, что казалась неземным духом. Один глаз практически не виден из-за синяка, спина и правая нога в грязи. Она казалась слишком маленькой по сравнению с огромной лошадью. Худые руки покраснели от холода. Она не обращала внимания на все это, полностью сосредоточившись на том, что делала.
Неподалеку стоял немолодой мужчина с неестественно прямой спиной, в черном мундире и бриджах. Он смотрел на Сару. Она пустила Бо рысью, потом легким галопом, делая небольшие элегантные круги вокруг безучастно наблюдавших всадников. Наташа не могла отвести от Сары глаз. Девочка была не похожа на себя, казалась более хрупкой и старше своих лет. Лошадь перешла на рысь, потом стала двигаться по диагонали огромной арены. Она по-балетному выбрасывала ноги, словно каждый шаг на мгновение повисал в воздухе. Потом распрямилась, замедлилась, пока не стала делать движение, стоя на месте.
Лицо Сары превратилось в маску сосредоточенности, напряжение было видно по теням вокруг глаз, по сжатым челюстям. Наташа наблюдала за мельчайшими движениями каблуков, за едва заметными сигналами, которые Сара посылала поводьями. Она видела, что лошадь слушала, принимала сигналы и подчинялась, даже несмотря на усталость. Наташа совершенно не разбиралась в лошадях, но осознала, что стала свидетелем чего-то необыкновенно красивого, достижимого только годами строжайшей дисциплины и непрерывной работы. Она поглядела на Мака, сидевшего рядом, и поняла, что он тоже это видит. Он подался вперед, не сводя глаз с девочки, будто желал ей успеха.
Ноги лошади поднимались и опускались в ритмичном танце, большая голова свесилась от усердия. Только струйка слюны выдавала усилия, которых стоило ей движение. Потом она стала кружиться вокруг своей оси. Движение было настолько точным и выверенным, что Наташе хотелось зааплодировать этой невероятной элегантности. Сара прошептала что-то Бо, худенькая ручка благодарно погладила его; заметив этот мельчайший жест, Наташа не удержалась от слез. Когда лошадь вдруг поднялась на задние ноги, покачиваясь и пытаясь побороть силу притяжения, слезы градом покатились по лицу Наташи. Потерявшийся ребенок и раненая лошадь отдавали себя до конца. Наташа вдруг подумала, что считает своими их обоих.

C’est incroyable. Слух быстро распространился по École Nationale, и люди в бриджах для верховой езды и фуражках приходили взглянуть на юную англичанку, которая прибыла сюда, проделав путь через половину Франции.
C’est incroyable. Наташа слышала, как люди повторяли это шепотом, когда Мак нес Сару к машине. Она отметила, что взгляды, которыми их провожали, выражали отнюдь не восхищение. Будто подвиг Сары мог свершиться по недосмотру с их с Маком стороны. Она не чувствовала обиды, считая, что они, вероятно, правы.
Бо отвели в ветеринарный центр, где занялись его ранами. Ночь он должен был провести в стойле. Как сказал Grand Dieu, это самое малое, что они могли сделать для такого животного. Потом Мак сказал, что Grand Dieu долго стоял, глядя на Бо, когда тот, накормленный, напоенный и перевязанный, опустился на толстую подстилку из золотистой соломы, простонав от удовольствия.

Grand Dieu был одет в черную форму, сапоги начищены до зеркального блеска. Примятые волосы говорили, что он провел несколько часов верхом. Он сел за стол и какое-то время смотрел на Сару, словно удивлялся, что ребенок был способен на то, что он видел вчера. С сильным акцентом он объяснил по-английски, что в Кадр-Нуар принимают не более пяти новых членов в год, обычно одного или двух. Кандидаты сдают экзамен, на котором присутствуют лучшие наездники страны. К экзамену допускаются лица, достигшие восемнадцати лет. Чтобы быть принятым, кроме всего этого, необходимо быть гражданином Франции.
– Видишь, Сара, необходимо родиться во Франции, – сказала Наташа.
Сара молчала.
– Тем не менее, мадемуазель, я бы хотел сказать, что вчера вы и ваша лошадь показали нечто поразительное. «Хорошая лошадь быстро едет». Вы знаете, кто это сказал? Ваш Джордж Элиот. – Старик склонился над столом. – Если вы выполните условия нашей системы, я не вижу причин, почему бы через несколько лет вам и вашей лошади не вернуться к нам. У вас есть талант и смелость. Достигнуть того, что достигли вы в вашем возрасте… – Он покачал головой. – До сих пор не могу поверить. – Он опустил голову. – Я хотел бы вам также сказать, что ваш дедушка был прекрасным наездником. Мне всегда было жаль, что он ушел. Уверен, он бы стал maître écuyer. Он бы гордился вашими достижениями.
– Но вы меня не примете?
– Мадемуазель, я не могу принять четырнадцатилетнюю девочку. Вы должны понимать это.
Она взяла ее за руку и вытащила из машины. Под дождем они пошли к кафе под навесом на противоположной стороне. Наташа слышала, как возмущался Мак, но решительно велела ему оставить их наедине.
– Хорошо. – Наташа выдвинула стул и села.
Других посетителей не было, она даже не была уверена, что кафе открыто. Она привела сюда Сару, но не знала, что собирается ей сказать. Она знала одно: ехать дальше, чувствуя волны боли и немое страдание, она не может. Нужно что-то делать.
Сара бросила на нее полный недоверия взгляд и села рядом.
– Ты знаешь, Сара, что я юрист. Всю жизнь я занимаюсь тем, что пытаюсь разгадать, в какие игры играют люди, чтобы их опередить. Я неплохо разбираюсь в характерах. Обычно я могу определить, что у человека на уме. Но у меня возникли трудности. – (Сара уставилась на стол.) – Я не понимаю, почему девочка, которая прогуливала, крала и обманывала, чтобы сохранить лошадь, девочка, у которой была единственная цель в жизни, и она была связана с этой лошадью, вдруг все бросает. – (Сара молчала. Она отвернулась и положила руки на колени.) – Приступ гнева? Ты думаешь, что, если швырнуть все псу под хвост, кто-то вмешается и изменит для тебя правила? Если в этом дело, поверь, никто ничего не будет менять. Эти люди работают в соответствии с принципами, которые были выработаны триста лет назад. Они не станут их менять ради тебя.

Время от времени Мак оглядывался и видел две склонившиеся головы: они что-то планировали, обсуждали. Казалось, между ними было полное взаимопонимание. Сара останется с Наташей. Они рассматривали разные варианты: интернаты – Наташа позвонила сестре, которая сказала, что слышала, есть школы, в которые принимали с лошадью, – или платные конюшни в другом районе Лондона. Наташа сказала, что проблем с Салем больше не будет. Без подписи Сары условия и положения договора, а также его притязания на лошадь были беспочвенны. Она пошлет ему официальное письмо с объяснением всего этого и предложением держаться подальше. И Бо будет в безопасности. Они устроят для него лучшую жизнь. Где-нибудь, где он сможет бегать по зеленым лугам.

Мак помолчал.
– Слушайте, в чем, собственно, дело? – Он всегда лучше Наташи угадывал настроение Сары.
Та напустила на себя растерянный вид, но не выдержала и улыбнулась:
– Меня приняли на курс.
– На какой курс?
– В Сомюре. На летний курс. Шесть недель под руководством месье Варжюса. Сегодня утром пришло письмо.
– Сара, как здорово! – Наташа обняла ее. – Вот это новость! А ты думала, у тебя нет никаких шансов.
– Учителя послали компакт-диск и письмо. Месье Варжюс написал в ответ, что видит определенный прогресс. Он мне лично написал.
– Прекрасно!
– Я знаю. – Она замялась. – Но это ужасно дорого. – Она шепотом произнесла сумму, и Мак присвистнул:
– Тебе долго придется его нянчить!
– Но я должна поехать. Если у меня все получится хорошо, это зачтется при поступлении. Пожалуйста! Я все что угодно сделаю.
Наташа подумала об автомобиле с кузовом универсал, который они с Маком присмотрели в автосалоне на прошлой неделе. Теперь о нем придется забыть.
– Мы что-нибудь придумаем. Не переживай. Может, какие-то деньги остались от твоего Папá…
– Правда? Нет, правда?
Ее позвали. Она обернулась, потом посмотрела на часы и тихо выругалась.
– Тебе пора.
Оркестр настраивал инструменты. Сара отдала Генри Наташе, извинилась и помчалась к стойлам.
– Спасибо! – прокричала она и помахала им рукой над головой зрителей. – Большое спасибо! Я все верну когда-нибудь. Честно!
Наташа прижала к груди сына и посмотрела ей вслед.
– Ты уже все вернула, – сказала она тихо.
Pretender 10.05.2015 13:50:52
Сообщений: 5279
Краткая характеристика произведений известных писателей.

Достоевский:
Человек сделал.
Человек страдал.
Человек лишился рассудка.

Чехов:
Человек маялся бездельем.
Человек беспричинно тосковал.
Человек выпил чаю.

Хемингуэй:
Человек вошёл.
Человек сказал: "Идёт дождь".
Человеку ответили: "Да".

Конан Дойл:
Человек курил.
Человек язвил.
Человек раскрыл.

Стругацкие:
Человек прилетел.
Человек помогал.
Человеку не рады.

Уэллс:
Человек полетел на Луну.*
Человек переместился в прошлое.*
Человек воевал с инопланетянами.*
*впервые в мировой литературе

Маркес:
Человек - Хосе.
Человек родил Хуана.
Человек, который Хуан, родил Хуана и Хосе.
Два человека, те, которые Хуан и Хосе, но Хуан,
которого родил Хосе, а Хосе не тот, которого
родил Хуан, ушли в другую деревню, где Хосе
родил Хуана, а Хуан - Хосе, Хосе Аркадио,
Аурелиано Аркадио, Хосе Аурелиано и
Пруденсио. Но, чтобы не усложнять сюжет,
Пруденсио далее в книге не упоминается.

Джордж Мартин:
Человек умер.
И ещё один человек умер.
И вон тот человек, который нравился тебе
больше всех в этой книге и на котором
держалось развитие сюжета, вот он тоже умер.

Кафка:
Человек - человек.
Человек - не человек.

Мэри Шелли:
Человек?

Бегбедер:
Человек потреблял.
Человек употреблял.

Воннегут:
Человек умер нелепой смертью.
... но сейчас человек жив, а умер - это через
много лет.

Оруэлл:
Человек жил.
Человек усомнился.
Человека нет и никогда не было.

Зощенко:
Гражданин прописался.
Гражданин занимал жилплощадь.
Гражданина явно кто-то на тот свет спровадил.
Шутка ли - целых десять метров занимал!

Даниэль Дефо:
Человек.
Другой человек.
Хвала Господу! Другой человек!

Паланик:
Человек.
Другой человек.
А, нет, один и тот же.

..(с)

Румынский институт незаконченных исследований выяснил, что в восьми случаях из десяти.
Azamat 10.05.2015 16:24:01
Сообщений: 2701
Pretender,
😂😂👍👍👍👍
Shibizhi fon Purch 24.12.2015 03:48:40
Сообщений: 563
ВДОВА МИЛОРАДА ПАВИЧА: БАКУ – НЬЮ-ЙОРК ИЗ "1001 НОЧИ"

В эти дни исполняется шесть лет со дня смерти известнейшего сербского писателя Милорада Павича. Однако, по словам его вдовы и периодического соавтора Ясмины Михайлович, автор крайне необычных по форме и содержанию романов не умер, а лишь переместился в другую реальность и общается с ней через сны.

Михайлович, трактующая основные работы покойного супруга - "Хазарский словарь", "Вечность и еще один день", "Последняя любовь в Константинополе", "Пейзаж, написанный чаем", "Другое тело" - как путеводители по сновидческой параллельной реальности, утверждает, что супруги и поныне продолжают писать в соавторстве.
Этим летом писательница и литературовед посетила Азербайджан, где представила свою последнюю - отчасти автобиографическую - книгу "На берегу Хазарского моря", название которой отсылает не только к одному из самых известных произведений Павича, но и к названию Каспия в азербайджанском языке.
Корреспондент Русской службы Би-би-си Михаил Поплавский встретился с Ясминой Михайлович в её любимом белградском ресторане на берегу Дуная, чтобы расспросить автора о "Евровидении", ловцах снов, пугливых поклонниках и том, что считают "хазарским" в современном Азербайджане.
Би-би-си: Ваша последняя книга "На берегу Хазарского моря" пока не вышла на русском, но произойдёт ли это в ближайшем будущем?
Я.М.: Пока не знаю. ведь издательство "Азбука" стало банкротом. Книга выйдет на китайском и грузинском языках. С россиянами я всё ещё в переговорах.
Би-би-си: В книге вы говорите, что попали в Баку впервые, поехав с сербской делегацией на "Евровидение" в 2012 году. Но как вы вообще оказались в её составе?
Я.М.: Так было легче всего для азербайджанского посла - он организовывал делегацию известных женщин Сербии на конкурс. Я смотрела "Евровидение" и раньше, оно мне нравилось. Я ничего не знала об Азербайджане и думала, что Баку - это маленький исламский город с социалистическими зданиями. Но я была восхищена и удивлена. В этом году я была в Баку уже после Тбилиси, где выходила моя книга и павичевы книги. И вот я видела Баку через два года - и это был Нью-Йорк, но Нью-Йорк из "1001 ночи".
Би-би-си: Что привлекло вас в этом городе?
Я.М.: Я люблю ветер. Люблю Баку за то, что там бывает ветер - азербайджанцы его не любят, а я люблю. И для меня был шок, что в Баку всё - и море, и нефть, - всё называют хазарским. И это всё моё - ведь я себя считала хазарской принцессой. (смеётся) И сейчас, когда я бываю там и в Грузии, я чувствую, что это регион для меня. Хотя я не была в Армении. В Грузии - это православная культура. Но я влюблена в Азербайджан. Я была там и в других местах, не только в Баку. Это необыкновенная земля, где живет столько же народу, сколько и в Сербии, только есть и горы и море - это такой природный хаос.
Би-би-си: Похоже ли ощущение от Баку на Будву [город в Черногории], где вы жили у моря?
Я.М.: Нет. Но здесь, в Сербии, есть город Вршац. И там дует ветер, карпатский ветер. Это запах моей славянской родины. Это такой же дикий аромат. В Баку он смешан из моря и гор, и он очень необычен - в нём есть возбуждение, этот ветер сказал мне что-то о другой культуре - о том, что это Евразия. Я вынюхала свою вторую родину.
Би-би-си: Когда вы были в Баку, что из культурного наследия напомнило вам более всего о хазарах - мифологических или исторических, - которых изучали вы с Милорадом?
Я.М.: Ничего. Они не знают ничего о хазарах. Даже для азербайджанских интеллектуалов Хазарское - это только море. Я сказала им: "Покажите мне артефакты из IX века", - и там были только азербайджанские! Я поняла, что только имя моря осталось в народной памяти. И поэтому Павич в романе оттолкнулся от факта, что была хазарская миссия Кирилла и Мефодия. И дальше это была такая метафора. Но Павич не знал местное название моря.
Би-би-си: Получается, что Хазария и у вас, и у Милорада - мифическая. Это связано с малочисленностью исторических артефактов?
Я.М.: Да, ведь не сохранилось гробниц, храмов, языка. В археологии главное - захоронения, но этого там и нет, поэтому остался исторический факт, что хазары приняли иудаизм, а остальное осталось загадкой.
Би-би-си: И одно из последних упоминаний о хазарах относится к битве с киевским князем Святославом.
Я.М.: Мы не знаем, что бывало после переговоров в те времена. Сейчас мы знаем, о чём политики договариваются в Женеве, а тогда - нет. Но интересно, что в Белграде именно азербайджанский бизнесмен поставил памятник Павичу. В Москве его памятник стоит во дворе Библиотеки иностранной литературы - он там между Данте и Джойсом. Я тоже не видела памятник лично, но видела на снимках.
Би-би-си: Когда стали известны итоги конкурса "Евровидения", многие спрашивали: где он вообще? Неужели это- Европа? Но географы согласились.
Я.М.: И я согласна тоже, что географически это - Европа. Я увидела европейскую культуру, турецкую культуру. Они говорили: "Это турецкий обычай", я говорю: "Знаю, у нас такой же". Они мне: "Не знаете", я им: "Знаю".
Би-би-си: Вы знакомы с переводчиками, которые переводили на азербайджанский?
Я.М.: Нет, но мне сказали, что они сделали очень хороший перевод.
Би-би-си: Есть ли у вас план написать новую литературоведческую работу о Павиче?
Я.М.: У меня новый проект. Попробую пояснить: когда Павич умер, я стала получать письма от читателей по имейлу, где были их сны. Они были из Мексики, Франции, Грузии, России, Румынии. Так я получила идею манускрипта. Эти сны о Павиче - это настоящий стиль Павича. Я решила публиковать, но все будут думать, что это я написала. А всё это его - в этих снах говорит Павич. Это будет как его новый роман, который написали читатели и сам Павич, но с другой стороны жизни.
Би-би-си: Когда читаешь ваши самостоятельно написанные книги, создается ощущение, что вы по-прежнему пишете их вдвоём с Милорадом...
Я.М.: Это так и есть. Мы до сих пор пишем вместе, это любовь. Моя жизнь полна сюрпризов. Но моя жизнь сейчас - это лишь маленькое возбуждение, по сравнению с годами, проведенными с Павичем.
Би-би-си: Когда эта компиляция снов может быть готова?
Я.М.: Я не знаю, это серьёзная антология. Это сборник из ряда городов мира. Я не знаю, как её сделать. Я не хотела делать в хронологической последовательности.
Би-би-си: По какой теме её можно классифицировать?
Я.М.: По языку. Потому что в этих снах герои говорят, как Павич в его книгах. Я не знаю испанского, но даже когда я перевожу Google, я вижу его мысль. Какой Павич был в прозе, такой он и в снах других людей. Например, можно собрать 20 снов, действие которых происходит в театре, 20 снов на маскараде. У меня сейчас скопилось около 300 снов на разных языках. Но нужно их перевести на сербский. Нужно спрашивать разрешения у читателей. Пока что объять это невозможно.
Би-би-си: Тут репутация работает против вас - в хорошем смысле. Вы с Павичем так часто придумывали мифологические события с конкретными датами, что все будут думать, что вы сами написали эти сны.
Я.М.: Я хочу написать предисловие и сказать там истину. Но никто не будет верить, [будут] писать: "Это мистификация!" Я закончила факультет сербской и мировой литературы и знаю, что никто этого не делал.
Би-би-си: В академической работе вы тоже специализировались на литературе XVIII века?
Я.М.: Нет, это Павич. А я специализировалась на работах Павича. Мои книжки - утопические. Это травелоги, хотя и художественные. Мои книжки всегда были о путешествии. Но это всё одно - была бы я в Панчеве [город в Сербии неподалёку от Белграда], Париже или маленькой деревне - всё одно. Всегда что-нибудь случится.
Би-би-си: И сны - тоже путешествие?
Я.М.: Сны - это территория. Эзотерическая территория. В первый раз я испугалась, когда поклонники стали писать, так как у меня нет снов. Я не вижу павичевских снов, не знаю почему. То, что было в "Хазарском словаре", эти ловцы снов [воображаемые герои романа], сейчас - это реальность. Я провела эксперимент - начала слать сны одних читателей другим. Грузинской девушке я прислала сон украинского мужчины в летах. Сначала они испугались, потому что думали, что только они видят такие сны. Но только храбрые люди пишут свою ответную реакцию: они понимают, что стали ловцами снов, но их первая реакция - это страх. В этом было желание Павича - чтобы читатель был соавтором.
Би-би-си: Вы, в отличие от Минотая [героя "Звёздной мантии" Павича], любите будущее?
Я.М.: Я люблю, но пугаюсь. Сейчас меня так потрясли события в Париже. Мы с Милорадом жили там, я написала книгу "Парижский поцелуй". Это и мой город тоже. Это было так грустно. В пятницу, когда было нападение в Париже, там шла пьеса в Исторической библиотеке. Она называлась "Ловцы снов". Прекрасный проект. У них было турне по замкам Франции. Я забронировала гостиницу в Париже, чтобы посмотреть её, поскольку меня пригласил издатель.
Би-би-си: При этом в книгах ни у Милорада, ни у вас нет комментария к текущей политической ситуации, к балканским конфликтам. Это сознательное решение? Павич считал, что это напоминает ему другие исторические события или предпочитал интерпретировать действительность через сны?
Я.М.: Милорад был академическим историком. Он знал, что история сейчас не пишется, и сам не писал документальных книг. Писать про историю - вернее, чем описывать ежедневное. Он и так знал о войне на Балканах, а тогда иностранные журналисты всё время спрашивали его о [бывшем сербском президенте Слободане] Милошевиче, не о литературе. И в какой-то момент он сказал: " У меня нет армии, у меня нет полиции, у меня нет финансов". Он никогда не был идеологическим писателем. Если Толстой - это [известный сербский писатель Бора] Чосич, Достоевский - это Павич. Он любил Толстого, но это другая ткань.
Би-би-си: У Павича всё же был комментарий на актуальные события: после бомбардировки Белграда силами НАТО он сказал, что Дунай от бомб стал несудоходен.
Я.М.: У него существует автобиография для XXI столетия. Он не любил его, а я люблю. Он как-то сказал: "XXI - это век, в котором всем нужно доказывать свою невиновность. Иначе все невиновные люди будут виноватыми".
Би-би-си: Но вы-то любите этот век?
Я.М.: Я на 30 лет младше Павича. Я люблю цифровую эру, но и природу. Сейчас у меня страх. В последние годы я чувствую рак планеты - климатический, моральный, этический рак. Это планета без бога.
Би-би-си: И всё же вы смотрите в будущее с оптимизмом?
Я.М.: Каждый из нас должен быть подобен яйцу и уходить от цивилизации в свою личную жизнь: в музыку, фильмы, семью, жить без телевизора. Я не верю в идеологии. "Исламское государство" [запрещенная в России группировка] - это молодые, которые остались без бога. У них есть только желание войны. И там не только арабы - сколько там сербов и россиян! И всё это - люди, заточенные под войну.
Би-би-си: А что тогда для вас - бог?
Я.М.: И Милорад, и я любили Христа. Я не люблю Сербскую и Русскую православную церкви, нет - это воинственные институции. Слово Христа - это любовь, и в этом - правда. Поэтому Милорад написал книгу "Другое тело", имея в виду Христа. Все говорят: "Воскресенье, воскресенье", христианская церковь утверждает, что в этом есть мистика, у них свои ритуалы, но Христос - это вселенская любовь.
Би-би-си: Когда роман только вышел, критики в один голос сказали, что это какой-то другой Павич - слишком простой.
Я.М.: Да, это я просила его - хоть один раз будь нормальным! (смеётся). Но в книге вопрос - кто первым увидел другое тело Христа? И это была Мария [Магдалина]. И сейчас я составляю павичево другое тело.
Би-би-си: Почему всё же не сложилось с экранизациями романов Павича? Вы не хотите этого, как правообладатель, или ждёте подходящего режиссёра?
Я.М.: У нас было четыре договора с российскими режиссёрами, которые так и не сняли фильм. Так же не состоялись два фильма в Голливуде. Но сейчас я нахожусь в переговорах с голливудским режиссёром, который хочет снять "Хазарский словарь". И мы продвигаемся, но все эти бумаги и согласования невероятно тормозят процесс. Мы пытаемся заключить нормальный контракт. Но для меня секрет, кто будет постановщиком. Знаю только, что будет британское и американское финансирование.
Би-би-си: Какого режиссёра вы бы видели идеальным, если бы могли выбрать любого?
Я.М.: Я хочу сказать, как Милорад видел будущее экранизации: он хотел, чтобы каждый раздел "Хазарского словаря" экранизировал отдельный режиссёр в своей стране, не зная о других, чтобы получился паззл, альманах. А я, может быть, хотела бы, чтобы экранизацию снял режиссёр "Аватара" [Джеймс Кэмерон].
Источник:
http://www.bbc.com/russian/society/2015/12/151130_mihajlovic_pavic_interview

«...Книгу можно сравнить с виноградником, поливаемым или дождем, или вином. Эта, как и все словари, относится к последним. Словарь — книга, которая, требуя мало времени каждый день, забирает много времени за годы. Такую трату не следует недооценивать. Особенно если принять во внимание, что чтение, взятое в целом, дело очень подозрительное...»
МИЛОРАД ПАВИЧ. ХАЗАРСКИЙ СЛОВАРЬ.
Shibizhi fon Purch 24.12.2015 04:28:01
Сообщений: 563
ЭДГАР АЛЛАН ПО
ВОРОН

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, - вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался - постучался в дверь ко мне.
"Это, верно, - прошептал я, - гость в полночной тишине,
Гость стучится в дверь ко мне".

Ясно помню... Ожиданье... Поздней осени рыданья...
И в камине очертанья тускло тлеющих углей...
О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней -
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, -
О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине -
Гость стучится в дверь ко мне".

Подавив свои сомненья, победивши спасенья,
Я сказал: "Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, - и стук неясный
Слишком тих был, стук неясный, - и не слышал я его,
Я не слышал..." Тут раскрыл я дверь жилища моего:
Тьма - и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь - "Ленора!" - прозвучало имя солнца моего, -
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, -
Эхо - больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся - обернулся - содрогнулся, -
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
"Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
Это - ветер, - усмирю я трепет сердца моего, -
Ветер - больше ничего".

Я толкнул окно с решеткой, - тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
Он взлетел - и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
"Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, -
Я промолвил, - но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?"
Молвил Ворон: "Никогда".

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.

Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь, когда -
Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
Ворон с кличкой: "Никогда".

И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове "Никогда",
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, -
Я шепнул: "Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда".
Ворон молвил: "Никогда".

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.
"Верно, был он, - я подумал, - у того, чья жизнь - Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,
Вновь не вспыхнет никогда".

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной: "Это - Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным "Никогда",

Страшным криком: "Никогда".

Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой головой своей усталой
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я - один, на бархат алый - та, кого любил всегда,
Не прильнет уж никогда.

Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, -
То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: "Прости, мученье,
Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, -
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!"
Каркнул Ворон: "Никогда".

И вскричал я в скорби страстной: "Птица ты - иль дух ужасный,

Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, -
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, - я молю, скажи, когда?"
Каркнул Ворон: "Никогда".

"Ты пророк, - вскричал я, - вещий! "Птица ты - иль дух зловещий,
Этим небом, что над нами, - богом, скрытым навсегда, -
Заклинаю, умоляя, мне сказать - в пределах Рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?"
Каркнул Ворон: "Никогда".

И воскликнул я, вставая: "Прочь отсюда, птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, - уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу - один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь - всегда!"
Каркнул Ворон: "Никогда".

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, - на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда.
Не восстанет - никогда!

ПЕРЕВОД К. БАЛЬМОНТА

ЛЮСИНДА ХОКСЛИ
ИСТОРИЯ ВОРОНА ЧАРЛЬЗА ДИККЕНСА: ОТ ЭДГАРА ПО ДО ТАУЭРА
Любимый домашний ворон Чарльза Диккенса был источником вдохновения не только для автора, но и для других великих писателей и художников. Корреспондент BBC Culture рассказывает историю этой «харизматичной» птицы.
В 2012 году в лондонском Тауэре стало на двух обитателей больше: в нем поселились вороны Джубили и Грип. Их прибытие было приурочено к 60-летию царствования королевы Елизаветы II и 200-летию со дня рождения Чарльза Диккенса.
Уже третьего ворона из Тауэра назвали в честь питомца знаменитого британского писателя. Один из его предшественников жил в крепости во время Второй мировой войны: вместе с подругой Мэйбл они стали единственными воронами, пережившими бомбардировку Тауэра.
Живший у Чарльза Диккенса ворон Грип отличался впечатляющим словарным запасом. С него был списан персонаж пятого романа Диккенса "Барнеби Радж".
28 января 1841 года Диккенс написал своему другу Джорджу Каттермолу: "Я задумал выпускать [Барнеби] только в обществе ворона, который неизмеримо мудрее его. С этой целью я изучал свою птицу и думаю, что мне удастся из нее сделать весьма любопытный персонаж".
К сожалению, Грип умер буквально через несколько недель после написания Диккенсом этого письма – скорее всего из-за того, что несколькими месяцами ранее он умудрился выпить немного краски.
У этой птицы была странная привычка: он отрывал куски крашеных поверхностей (в том числе с семейной кареты Диккенсов) и даже как-то выпил некоторое количество белой краски из банки.
Писатель был опечален потерей питомца; его смерть он описал в ироничном письме своему другу, иллюстратору Дэниэлу Маклизу.
По словам Диккенса, когда у Грипа начались симптомы нездоровья, позвали ветеринара: тот "дал больному основательную дозу касторки".
Сперва это, казалось, помогло. Писатель был в восторге, наблюдая ворона в привычном амплуа – птица больно ущипнула конюха, который привык к Грипу и воспринял это с пониманием.
На следующее утро Грип смог съесть "немного теплой каши", однако его выздоровлению не суждено было продолжаться долго.
Вот что написал Маклизу Диккенс: "Когда часы пробили двенадцать, он выглядел несколько встревоженным, однако вскоре вернулся в привычное состояние. Он два или три раза прошелся по конюшне, остановился и издал резкий звук, затем покачнулся, воскликнул: "Здорово, старуха!" (его любимое выражение) - и умер.
Все это время он вел себя на редкость стойко и хладнокровно, его самообладанию нельзя не отдать должное... Дети, кажется, обрадовались - он щипал их за лодыжки. Пытался поиграть".
"Крайне занятный"
После смерти Грипа Чарльз Диккенс взял на замену ему двух птиц: второго ворона, также по кличке Грип, и орла. Как упоминала в своих мемуарах старшая дочь Диккенса, Мэйми, второй Грип был "озорным и нахальным".
Затем в семье появился третий Грип, которому, по словам сына писателя Генри Диккенса, удавалось настолько "доминировать" над другим питомцем семьи, большим мастифом Турком, что собака отходила от собственной миски и позволяла ворону вытащить из нее самые лакомые кусочки мяса.
В 1842 году, во время шестимесячной поездки Чарльза и Катерины Диккенс в США (где их также сопровождал портрет детей Диккенса и Грипа кисти Маклиза), Чарльз Диккенс познакомился с Эдгаром Алланом По.
В предыдущие годы По опубликовал несколько положительных отзывов на творчество Диккенса, и когда По предложил встретиться в Филадельфии, Диккенс с удовольствием согласился.
Сохранилась лишь малая часть их переписки, однако похоже, что Диккенс предложил помочь По с поиском британского издателя (в итоге ничего не вышло).
Эдгара По впечатлили описания ворона, фигурировавшие в романе Диккенса "Барнеби Радж"; его также привел в восторг тот факт, что ворон был списан с реальной птицы Диккенса. В своем отзыве на роман По охарактеризовал Грипа как "крайне занятного".
"Никогда"
Хотя конкретных доказательств нет, большинство исследователей творчества Эдгара По сходятся в том, что именно Грип вдохновил его на написание стихотворения "Ворон" в 1845 году.
Строки По "Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней, / Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошёл спесиво, / И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей, / Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей, / ‎Он взлетел — и сел над ней" напоминают описание ворона Барнеби из шестой главы "Барнеби Раджа".
"Бегло обозрев позицию, бросив искоса взгляд сначала на потолок, потом на каждого из присутствующих, он слетел на пол и двинулся к Барнеби. Не прыгал и не бежал, а шагал, как щеголь в тесных башмаках, который пытается идти быстро по разбитой мостовой".
"Ворон" был опубликован всего за четыре года до таинственной смерти поэта в возрасте 40 лет. Стихотворение имело мгновенный успех и стало одним из самых популярных его произведений.
Хотя недолгая дружба с Диккенсом закончилась взаимным охлаждением, два творца остались навеки связаны благодаря своим воронам.
В 1868 году, приехав в Америку во второй раз, Диккенс почтил память своего беспокойного друга. Он навестил жившую в нищете мачеху По и дал ей "существенную сумму денег", как утверждает специалист по творчеству поэта Херб Московиц.
Стихотворение По и крылатый питомец Диккенса позднее послужили источником вдохновения для одной из самых знаменитых картин конца XIX века.
В 1891 году разочарованный Поль Гоген готовился покинуть Францию (а также жену и детей), чтобы отправиться на остров Таити. Накануне отъезда друзья устроили ему прощальный ужин в кафе "Вольтер", где читали вслух "Ворона" По.
Хотя художник отрицал, что вдохновился этим стихотворением, одна из работ Гогена 1897 года называется "Никогда" – это слово ворон повторяет на протяжении всего стихотворения.
На картине изображена сидящая птица, наблюдающая за людьми свысока; в верхнем левом углу холста написано NEVERMORE ("НИКОГДА").
В письме своему другу Дэниэлу Монфрейду, написанном в 1897 году, Поль Гоген объясняет: "Название [картины] – "Никогда"; наблюдает не ворон Эдгара По, а птица дьявола".
Художник также писал, что считает это произведение свидетельством "своего рода дикой роскоши ушедшей эпохи".
Пояснение Гогена относительно ворона имело коннотацию, которой он, не будучи носителем английского языка, знать не мог: слово dickens использовалось в качестве синонима слова "дьявол" как минимум с XVI века. В частности, оно встречается у Шекспира в "Виндзорских насмешницах".
Гогеновское полотно "Никогда" можно увидеть в лондонском Институте искусства Курто. К сожалению, местонахождение оригинального манускрипта "Ворона" – такая же загадка, как и обстоятельства смерти Эдгара Аллана По.
После смерти ворона Чарльз Диккенс воспользовался услугами таксидермиста, который набил чучело Грипа и посадил его во внушительный ящик с деревянной рамой и стеклянными стенками. Писатель повесил его над своим столом, чтобы Грип мог наблюдать за его работой.
После смерти Диккенса в 1870 году его имущество ушло с молотка; Грипа купил американский коллекционер предметов, связанных с Эдгаром По – полковник по имени Ричард Гимбел.
Сегодня самого первого Грипа можно увидеть в Филадельфийской публичной библиотеке.
Современный Грип, Джубили и другие королевские вороны целый день гуляют по лондонскому Тауэру, обращая мало внимания на тысячи желающих их сфотографировать.
Ночью вороны спят парами в клетках, защищающих их от притязаний тауэрских лис (на чьем счету уже есть несколько воронов, в том числе один из предшественников Грипа).
Внутри клеток – ветки, на которых вороны могут устроиться, и зеркала; считается, что вороны – одни из немногих животных, способных узнать свое отражение.
Отвечает за птиц бифитер Крис Скэйфи, занимающий почетную должность "воронмейстера" (Ravenmaster). Вороны дергают его клювами за униформу, едят из его рук и прогуливаются вместе с ним по крепости.
Существует два распространенных мифа относительно воронов из Тауэра: первый – о существовании древнего пророчества, гласящего, что если вороны улетят из Тауэра, Лондон разрушится.
Согласно второму мифу, птицам обрезают крылья, чтобы они не улетели. Мы знаем наверняка, что второй миф не соответствует истине: воронам не обрезают крылья и они все способны летать.
Бывали случаи, когда отдельные вороны улетали на несколько дней в поисках приключений, но всегда возвращались.
Что же касается "древнего" пророчества, оно якобы существует уже много столетий. На самом же деле этот миф появился лишь во время Второй мировой войны – когда Грип и Мэйбл чудом спаслись от бомб Люфтваффе.
Источник на русском языке:
http://www.bbc.com/russian/society/2015/09/150902_vert_cul_dickens_raven_tale
Источник на английском языке:
http://www.bbc.com/culture/story/20150820-the-mysterious-tale-of-charles-dickenss-raven

THE RAVEN

Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore—
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
“’Tis some visitor,” I muttered, “tapping at my chamber door—
Only this and nothing more.”

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December;
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow;—vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow—sorrow for the lost Lenore—
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore—
Nameless here for evermore.

And the silken, sad, uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me—filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
“’Tis some visitor entreating entrance at my chamber door—
Some late visitor entreating entrance at my chamber door;—
This it is and nothing more.”

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
“Sir,” said I, “or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you”—here I opened wide the door;—
Darkness there and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, “Lenore?”
This I whispered, and an echo murmured back the word, “Lenore!”—
Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
“Surely,” said I, “surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore—
Let my heart be still a moment and this mystery explore;—
’Tis the wind and nothing more!”

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
“Though thy crest be shorn and shaven, thou,” I said, “art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore—
Tell me what thy lordly name is on the Night’s Plutonian shore!”
Quoth the Raven “Nevermore.”

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning—little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door—
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
With such name as “Nevermore.”


But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing farther then he uttered—not a feather then he fluttered—
Till I scarcely more than muttered “Other friends have flown before—
On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before.”
Then the bird said “Nevermore.”

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
“Doubtless,” said I, “what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore—
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of ‘Never—nevermore’.”

But the Raven still beguiling all my fancy into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore—
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore
Meant in croaking “Nevermore.”

This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom’s core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion’s velvet lining that the lamp-light gloated o’er,
But whose velvet-violet lining with the lamp-light gloating o’er,
She shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by Seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.
“Wretch,” I cried, “thy God hath lent thee—by these angels he hath sent thee
Respite—respite and nepenthe from thy memories of Lenore;
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!”
Quoth the Raven “Nevermore.”

“Prophet!” said I, “thing of evil!—prophet still, if bird or devil!—
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted—
On this home by Horror haunted—tell me truly, I implore—
Is there—is there balm in Gilead?—tell me—tell me, I implore!”
Quoth the Raven “Nevermore.”

“Prophet!” said I, “thing of evil!—prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us—by that God we both adore—
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore—
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore.”
Quoth the Raven “Nevermore.”

“Be that word our sign of parting, bird or fiend!” I shrieked, upstarting—
“Get thee back into the tempest and the Night’s Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken!—quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!”
Quoth the Raven “Nevermore.”

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming,
And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted—nevermore!
EDGAR ALLAN POE (1809–1849)

Изменено: Shibizhi fon Purch - 24.12.2015 04:31:50
Shibizhi fon Purch 17.03.2016 00:49:39
Сообщений: 563
ПАМЯТИ УМБЕРТО ЭКО
Галина Юзефович — об итальянском классике, открывшем высокую культуру массовому читателю
Умберто Эко — из числа тех писателей, которые удивительным образом растворились в культуре, стали ее почвой или, если угодно, воздухом: мы привычно оперируем его идеями и образами, о многих вещах говорим его словами — по сути дела, мы смотрим на мир его глазами, продолжая при этом считать все им созданное общественными, безличными, не принадлежащими никому конкретно. Подобно тому, как Пушкин (или Бродский) рассеялись в нашей речи, стали фактом русского языка, Эко рассеялся в нашем мышлении и стал тканью современной культуры — редкая и, в общем, счастливая судьба для писателя, всю жизнь стремившегося поженить элитарное и массовое, сложное и простое.
Мы не видим ничего необычного в том, что скромный ученый пишет роман, так или иначе связанный с полем его научных интересов, и становится звездой (недавняя счастливая судьба Евгения Водолазкина и его романа «Лавр» — лучший тому пример). Автоматически мы переносим этот паттерн на Эко — сегодня нам трудно поверить, что к 1980 году, когда был опубликован его первый и самый знаменитый роман «Имя Розы», Эко уже был звездой всеитальянского и даже всеевропейского масштаба. Начало его ураганной популярности положили статьи 60-х годов — «Феноменология Майка Бонджорно», посвященная самой известной итальянской телевикторине, и программная «К вопросу о тактике ведения семиологической партизанской войны», формулировавшая принципы противостояния дискурсу масс-медиа и предлагавшая методы его деконструкции. По мнению Эко, глобальная ориентация на упрощение, на снижение интеллектуальных запросов, на вывод сложных вещей из медийной сферы выгодна только производителям и распространителям контента. «На самом деле люди очень быстро устают от простых вещей», — сказал он в своем прошлогоднем интервью журналу Esquire, и, в сущности, вся его карьера — убедительное подтверждение этого тезиса.
Если смотреть на биографию Эко под таким углом, его приход из академической сферы в сферу литературы был неизбежен. Именно на поле художественной словесности можно было убедительнее всего показать: сложное и глубокое тоже может стать элементом популярной культуры, «интеллектуальный» и «массовый» — не антонимы. Вопреки всем правилам «Имя Розы» — многослойный роман, сотканный из цитат, построенный на минимально адаптированном средневековом материале да еще и написанный намеренно витиеватым, стилизованным языком, — стал одним из величайших бестселлеров ХХ века. Та же судьба ожидала и следующую книгу Эко — «Маятник Фуко», сложную и восхитительную интеллектуальную игрушку, рассказывающую о ловушках и соблазнах безграничного информационного пространства. Даже очень специальные, рассчитанные на подготовленного читателя тексты Эко (такие, например, как «Пять эссе на тему этики» или «Шесть прогулок в литературных лесах») каким-то чудом неизменно возглавляли списки европейских бестселлеров.

Источник: https://meduza.io/feature/2016/02/20/apologet-slozhnosti

«ТАКОЙ ЖЕ УХОД, КАК У ВЕЛИКИХ ДРЕВНИХ»
Переводчик Елена Костюкович — о работе и дружбе с Умберто Эко
Я начала переводить его первую книжку, когда мне было 22 — и примерно до 26. Даже не могла вообразить, что смогу увидеть автора, потому что тогда был железный занавес. Выпустили меня как раз благодаря тому, что я перевела и опубликовала «Имя розы» — уже позже, через четыре года, в 1988-м году. Книга оказалась «юбилейной» — она вышла в двадцатую годовщину пражских событий, подавления Пражской весны. Потому что роман Умберто Эко «Имя розы», если кто помнит, начинается со слов — «Я нашел эту рукопись в несчастном городе, сейчас сюда входят советские танки».
Невозможно было, естественно, продавить роман через цензуру, потому что он весь является развернутым метафорическим повествованием по отношению к первой фразе. Ведь дело там не в монахах и монастыре, даже не в теории смеха Аристотеля, «Имя розы» — о несвободе и свободе, о провокации внутри некоего закрытого мира, в который вторгается посторонняя сила, устраивает там безобразия, разворачивает всю устоявшуюся там жизнь, баламутит все — и входят снаружи войска, которые все захватывают, папская инквизиция. То же самое происходило в Праге, то же самое произошло совсем недавно, как мы знаем, и не один раз было в мире, но нам известен пример Крыма. Вот всякие такие вещи как метафора довольно отвратительной манеры перекраивать человеческую жизнь — это собственно и есть роман «Имя розы», потому его и прочли как высказывание о свободе.
Почему я стала переводить его с таким упорством и с такой верой, что когда-нибудь его опубликуют? Была же советская эпоха, ни на что нельзя надеяться, но молодость как-то удивительно укрепляет человека. Вот тогда я укрепилась и осталась достаточно крепкой.
Опубликовали роман в 1988-м, и в моем доме в Москве вдруг неожиданно зазвонил телефон, и меня пригласили в Италию на конференцию по Умберто Эко, сказав, что о моем переводе что-то слышали. Он действительно тогда прозвучал, его очень хвалили. Мне звонили несколько знаменитейших людей моего времени — Гаспаров, Лотман и Гуревич — и все по очереди говорили, что они в восхищении, что хотят познакомиться с Эко. Все были захвачены книгой — я уже только из-за этого была довольна. По-моему, разошелся миллион экземпляров, не считая пиратских.
И в Италии прослышали, что есть такая странная история — какая-то молодая девица перевела роман и вроде бы удачно, и позвали меня на конференцию. С нее и началась моя Италия — я не вернулась в свою прежнюю жизнь, которую ассоциировала с клеткой и с несвободой, с всевозможными подавлениями во мне, в частности, моего творческого начала. А Италия дала мне все.
Когда я приехала, первым делом меня повезли к нему домой, и я увидела привлекательного мужчину 55 лет. Он был прекрасен и весел. А он увидел перед собой какую-то Красную шапочку и сказал примерно то же самое, что и мой первый редактор в журнале «Иностранная литература»: «А ты сама переводила?» Я сказала: «Да!»
Дальше мы подружились, и после этого наши отношения приобрели братско-сестринский характер. [Так сложилось] не только со мной, но и с другими переводчиками. Первый, кто меня разбудил сегодня звонком среди ночи, был наш японский коллега Тадахико Вада, причем он что-то кричал, я даже не могла разобрать что. Я только поняла, что это Тадахико и, наверное, умер Эко, потому что я давно этого боялась. Я знала, что он находится в нехорошем состоянии. Не то чтобы он болел, а просто не хотел уже [жить]. Второй человек, с которым я говорила в шесть утра, — мой немецкий коллега Буркхарт Кребер. Потом мы начали связываться с семьей, разговаривали с сыном Умберто Эко.
С Буркхартом у Эко сложилась просто большая дружба, со мной тоже, но не такая. Он очень ценил мужские взаимоотношения — по романам видно, что для него важно такое чувство плеча. Я все-таки была дальше. Но если говорить про наши отношения, я бы сформулировала это следующим образом: в жизни я была не очень довольна, не считала, что мы достаточно много видимся, бывали случаи, когда я могла надуться, обидеться. Но в профессии это был класс. Когда мы с ним выступали вместе — много раз такое случалось — я всегда потрясалась, до какой степени он страхует, словно вы два гимнаста. Он держит, он понимает, что происходит. Поскольку он меня втравливал в какие-то немыслимые авантюры — например, неожиданное выступление на французском в Лувре на тему «Петербургское барокко»… Можете вообразить, да? В какой-то момент Эко увидел мои растерянные глаза и в ту секунду, когда он задал вопрос, он его уже переформулировал и сам же начал на него отвечать. Не было никогда чувства, что тебя оставляют без страховочной веревки.
Это была дружба-работа, и это самое большое наслаждение на свете, самое прекрасное, что может быть между людьми, я так считаю. И вот тут уже мелкие детали, юмор, смех и серьезность в нужную секунду, способность себя не жалеть, перерабатывать — все, что мы считаем смыслом нашей жизни, когда погружаемся в какую-то рабочую историю.
У него, конечно, была замечательная эрудиция — это всем известно, и не хочется повторяться. Но про Россию он ничего не знал и задавал все время одни и те же вопросы — например, где тонкие длинные русские сигареты. Он читал об этом в каком-то романе в молодости и воображал русских красавиц в основном из эмигранток, у которых в тонких длинных пальцах были тонкие сигареты. Я ему привезла «Беломор», говорю, вот тебе, наслаждайся, он сказал, что нет, ты разрушаешь мои мифы, мою юную веру в красоту русских прекрасных женщин.
[Из всех переводов] он как раз внимательно относился к русскому переводу, потому что не понимал, как это сделано. Просил ему рассказывать, особенно про использование старославянского для передачи латыни в «Имени розы». Потом я у него прочла, будто он мне это предложил. Только вот во времена «Розы» я не была еще с ним знакома…
Он оказался в России главным иностранным писателем, потому что был символом свободы в момент Перестройки. Я даю очень заземленное объяснение, банальное, если угодно, техничное, но правильное, поверьте мне. Он попал к нам в тот момент, когда это было очень нужно. Россия [по сравнению с другими странами] в этом смысле уникальна. Открылась Европа, открылась свобода, новое горбачевское мышление кто-то интерпретировал так: открывается новое пространство — с обрушением стены, и новая глубина — история всего мира становится и для нас познаваемой. Проводниками познания, комментаторами, мостостроителями становились крупные фигуры европейской культуры от Оруэлла и Толкиена до Грасса и вот как раз Эко.
Он умер без мучений, без болезней, он в этот день работал. Подобное счастье не каждому выпадает — из моих знакомых [Наталья] Горбаневская так умерла. Она легла и не проснулась. У Эко все было даже более сознательно: он утром работал, днем работал, вечером почувствовал себя как-то не так, а потом ушел. Это смерть праведника, сел в лодку и уплыл.
Я думаю, что это такой же уход, как у великих древних, как был у Августа: все сделано, силы истрачены, написано семь романов. Он даже успел помочь своему издательству «Бомпиани» уйти из лап ненавистного Берлускони, всем вместе: история вроде вашей «Медузы». Он выбрал для них тоже мифологическое название, «Корабль Тесея». И сам взошел на другой корабль.
Источник: https://meduza.io/feature/2016/02/20/takoy-zhe-uhod-kak-u-velikih-drevnih

ФРАГМЕНТЫ ИЗ КНИГИ «УМБЕРТО ЭКО О ЛИТЕРАТУРЕ»
Как автор художественных произведений я довольно странный тип. На самом деле я начал писать рассказы и романы в возрасте между восемью и пятнадцатью годами.
Потом я бросил это дело, чтобы вернуться к нему почти пятидесятилетним мужем. До этой поры вызревшего бесстыдства я тридцать лет как бы стеснялся. Почему «как бы»? Объясню. Начнем по порядку, то есть, согласно моему повествовательному обычаю, вернемся на несколько шагов назад.
Как я начал писать романы? В детстве я брал тетрадь и оформлял титульный лист. Название будущего романа обычно звучало в духе какой-нибудь книжки Сальгари про пиратов. Сальгари служил мне литературным образцом — наряду с Жюлем Верном, Буссенаром и Луи Жаколио, которых в 1911—1921 гг. печатали в «Иллюстрированном журнале путешествий и приключений на суше и на море» (спустя годы подборка выпусков журнала обнаружилась в подвале моего дома). Соответственно, заголовки моих романов были примерно такими: «Бродяги Лабрадора», «Рыба-призрак». Внизу страницы я писал название издательства «Карандруч» (гибрид из слов «карандаш» и «ручка»). Затем я рисовал страниц на десять картинки в духе иллюстраций Делла Валле или Амато к пиратским романам Сальгари.
Выбор картинки определял историю, которую я мог по ней сочинить. После этого я приступал к первой главе. Но, пытаясь имитировать наборный текст, я писал печатными буквами, не позволяя себе никаких исправлений. Естественно, после нескольких страниц я выдыхался и бросал эту затею. Так, в те годы я оставался автором исключительно незаконченных больших романов.
Из этой коллекции, растерянной при переездах, у меня осталось только одно завершенное произведение неопределенного жанра. Однажды мне подарили большую тетрадь; на ее страницах с широкими фиолетовыми полями едва проступали расчерченные линейки. И тогда я задумал написать «Во имя Календаря». На титульном листе тетради даже обозначена точная дата в принятом тогда формате: 1942 год, XXI год фашистской эры. Далее начинается дневник мага Пиримпимпино, первооткрывателя, колонизатора и реформатора острова Гьянда, находящегося в Северном Ледовитом океане. Жители этого острова поклоняются богу Календарю. Герой день за днем с документальной дотошностью описывает факты и (как я сказал бы сейчас) общественный уклад и обычаи своего народа, перемежая чисто дневниковые записи лирическими отступлениями или литературными упражнениями. Одна из записей — натуральный образчик футуристического рассказа: «Луиджи был славный парень. Отведав блюда из зайцев, он отправился на Латеранский рынок купить ближайшее прошедшее время. Но по дороге упал в гору и умер. Блестящий пример героизма и человеколюбия, он был оплакан телеграфными столбами».
Но в основном рассказчик описывает (и рисует) остров, которым правит: леса, озера, побережье, горы. Кроме того, он комментирует свои социальные реформы, ритуалы и мифы своего народа, представляет своих министров, повествует о войнах и эпидемиях... Текст перемежается рисунками, а история, не соответствующая ни одному литературному жанру, постепенно превращается в энциклопедию. На этом примере с высоты прожитых лет хорошо видно, как ребяческое баловство порой определяет взрослые слабости.
Когда я уже не знал, какое еще приключение придумать для своего острова и его короля, я завершил историю на двадцать девятой странице словами: «Отправляюсь в долгое путешествие... Возможно, никогда больше не вернусь. Небольшое признание: в первые дни я представился как волшебник. Это неправда: меня зовут просто Пиримпимпино. Простите».
После этих литературных опытов я решил, что мог бы заняться комиксами, и даже несколько штук дорисовал до конца. Если бы в то время существовали копировальные машины, я напечатал бы их в большом количестве и роздал бы товарищам по школе. Вместо того чтобы как следует подумать, а по силам ли мне задача переписчика, я попросил у своих одноклассников несколько тетрадок в клетку, пообещав им нарисовать копии приключений. Часть тетрадок я оставлял себе в качестве компенсации за потраченные силы и чернила. Заключая контракты, я представить себе не мог, насколько это трудоемкая задача — десять раз воспроизвести один и тот же комикс. В конце концов я был вынужден вернуть тетрадки, потерпев унизительное поражение не как автор, но как издатель.
В средней школе я писал художественную прозу, потому что в те времена сочинения на заданную тему заменили сочинениями на свободную тему (можно было описывать реальные эпизоды из жизни). Моим коньком стали юмористические скетчи. Моим любимым автором тогда был П.Г. Вудхаус. С тех времен у меня сохранился один истинный шедевр: в нем описывалось, как после долгих приготовлений я должен был представить своим родственникам и соседям чудо техники, небьющийся стакан. Но когда я бросил его на пол, он, естественно, разбился.
В период с 1944 по 1945 год я занялся эпосом в виде пародии на «Божественную комедию» и зарисовок об олимпийских богах, страдающих от мрачных реалий современности: карточной системы, светомаскировки и песен Альберто Рабальяти. И все это александрийским одиннадцатисложником. Выглядело примерно так:
Хоть масло из оливы стоит много,
Душой возвышенного Бога
Не остановит ничего и ноне:
На лире он и цитре не бряцает,
Зато мотивчик легкий исполняет
На флейте, пианино и тромбоне.
Наконец, за два года гимназии я сочинил «Жизнь Евтерпия Клипса с иллюстрациями» — на сей раз образцом мне служили романы Джованни Моски и Джованни Гуарески. В лицее писал рассказы, уже посерьезнее, я бы сказал — в духе магического реализма Бонтемпелли. Потом долгое время обещал себе когда-нибудь переписать рассказ «Концерт», в нем была неплохая сюжетная идея. Некий Марио Тобиа, композитор-неудачник, собирает медиумов со всего мира, чтобы они в форме эктоплазмы вызвали на сцену великих композиторов прошлого для исполнения его «Конрада Швабского». Бетховен дирижирует, Лист играет на фортепьяно, Паганини — на скрипке и так далее. Живой среди них только чернокожий джазист Луис Робертсон, играющий на трубе. Неплохо получилось описание сцены, в которой медиумы тщетно пытаются поддерживать жизнь в своих призрачных созданиях, а великие музыканты постепенно растворяются под стоны умирающих инструментов, пока не остается одно четкое, чарующее, чистое звучание трубы Робертсона.
Следовало бы позволить моим верным читателям (в сумме их должно быть двадцать четыре, дабы не перещеголять Великого... ну разве что в скромности) догадываться, как обе эти зачаточные идеи были использованы почти сорок лет спустя в «Маятнике Фуко».
*Первая версия этого эссе была написана для Марии Терезы Серафини: Come si scrive un romanzo (Milano: Strumenti Bompiani, 1996). Составитель обратилась к группе авторов с рядом вопросов, которые соответствуют подглавкам данного текста. Между тем я опубликовал свой четвертый роман «Баудолино», а потому добавил в эту версию несколько страниц, посвященных новому нарративному опыту.
Источник: https://www.buro247.ru/culture/books/pamyati-pisatelya-otryvok-iz-knigi-umberto-eko-o-l.html

«ДЛЯ СЕБЯ МЫ ПИШЕМ ЕДИНСТВЕННУЮ ВЕЩЬ: СПИСОК ПОКУПОК»
Отрывок из книги Умберто Эко — о том, как он создавал свои романы
Как я пишу

[…] становится ясно, насколько бессмысленны вопросы журналистов: «Вы начинаете роман с заметок, сочиняете сразу первую или последнюю главу, пишете ручкой или карандашом, печатаете на машинке или на компьютере?»
Роман начинается с ежедневного сотворения мира, бесконечных попыток выстроить временную последовательность. Поступки персонажей должны руководствоваться определенной логикой, будь то логика здравого смысла или условия нарратива (иногда можно пойти и против них). В любом случае их еще надо приводить в соответствие с ограничениями. Потом ты передумываешь, что-то убираешь, исправляешь, переписываешь. Универсального способа написания романа просто не бывает.
По крайней мере, для меня. Знаю, есть такие писатели, которые встают утром, часов в восемь, через полчаса садятся за печатную машинку (компьютер) и пишут до полудня, следуя правилу «ни дня без строчки», а потом бросают все и идут себе гулять до вечера. Я так не могу. Прежде всего роман требует длительной подготовки. Сначала я читаю, составляю карточки, рисую портреты персонажей, карты мест, временные диаграммы. Что-то фломастером, что-то на компьютере, в зависимости от момента, от моего местонахождения, от характера пришедшей в голову идеи.
Порой записываю на оборотной стороне билета, пока еду в поезде, другой раз в тетрадке, на карточке, при помощи когда шариковой ручки, а когда и диктофона. При необходимости записал бы хоть ежевичным соком.
Потом я свои записи нередко рву, выбрасываю, где-нибудь забываю, но все равно у меня целые ящики забиты тетрадками, блокнотами с разноцветными листами, открытками, даже официальными бланками. Но этот творческий беспорядок разнообразных носителей служит мне своего рода мнемоническими подсказками: эти заметки я нацарапал на бланке лондонской гостиницы, первую страницу такой-то главы набросал в своем кабинете на листке в бледно-голубую клеточку ручкой «Монблан», а черновик следующей писал в деревне на обороте старого документа.
У меня нет определенного метода, установленных дней, часов, времен года. Правда, с первого по третий роман у меня сложилась традиция. Я вынашивал идеи, писал заметки и черновики где и как придется, но потом, когда выпадала возможность провести хотя бы неделю в загородном доме, записывал главы на компьютере. Перед отъездом я их распечатывал, редактировал и оставлял «дозревать» в ящичке до следующего приезда в деревню. Окончательные варианты моих трех первых романов были написаны именно там за пятнадцать—двадцать дней рождественских каникул.
Я даже обзавелся собственным суеверием — это я-то, самый несуеверный человек в мире! Я спокойно прохожу под лестницами, дружелюбно здороваюсь с черными котами, перебегающими мне дорогу, специально ставлю экзамены на пятницы тринадцатого числа, чтобы проучить суеверных студентов. Тем не менее финальный вариант романа, требующий лишь незначительных исправлений, должен был быть готов к пятому января, моему дню рождения. Если я не успевал в текущий год — ждал следующего. Однажды я почти управился к ноябрю и специально отложил работу, чтобы закончить в январе.
Но и тут «Баудолино» стал исключением. То есть роман писался в том же ритме, распечатки отлеживались в деревне, но примерно на середине, во время рождественских каникул 1999 года, я вдруг застрял.
Даже решил, что это у меня какой-то кризис рубежа тысячелетий. Споткнулся я на главе, описывающей смерть Фридриха Барбароссы, которая определяла содержание последних глав и рассказ о путешествии в царство пресвитера Иоанна. Несколько месяцев я не мог сдвинуться с места и не знал, как преодолеть этот риф, ну или обогнуть этот проклятый мыс. У меня ничего не выходило, я без конца прокручивал в голове эпизоды еще не написанных глав, о которых мечтал с самого начала, где будут встречи с монстрами, а главное — с Гипатией. Мне безумно хотелось написать эти главы, но сначала я должен был разделаться с проблемой, не дававшей мне покоя.
Вернувшись летом 2000 года в загородный дом, в середине июня я наконец придумал, как «обогнуть мыс». Роман был задуман в 1995 году, мне понадобилось пять лет, чтобы дописать до середины, следовательно, говорил я себе, на вторую половину уйдет еще столько же.
Но, по всей видимости, я за минувшие пять лет так много думал об этой второй половине, что она уже существовала у меня в голове (или в печенке, селезенке, в сердце, кто ее знает) вся целиком. Одним словом, спустя полтора месяца, к первым числам августа, книга внезапно закончилась сама собой. Потом я еще несколько месяцев все перепроверял и редактировал, но главное было сделано, история завершена. Так я нарушил еще один свой принцип, потому что суеверие — это тоже принцип, хоть и иррациональный. Я дописал книгу задолго до пятого января.
Что-то здесь не так, думал я несколько дней, пока восьмого августа не родился мой первый внук. Все стало на свои места: я должен был закончить свой четвертый роман в день не моего, а его рождения. Я посвятил книгу внуку и на этом успокоился.
Как это писать на компьютере?
Сильно ли повлиял компьютер на мое творчество? В плане моих личных ощущений от процесса — очень сильно, а с точки зрения его результатов — не знаю.
Кстати, поскольку в «Маятнике Фуко» фигурирует компьютер, который сам сочиняет стихи и умеет комбинировать факты алеаторно-ассоциативным методом, некоторые журналисты решили непременно выяснить, а не был ли написан и сам роман при помощи компьютерной программы.
Любопытно, что сия замечательная идея принадлежала журналистам, работавшим в редакциях, где статьи уже писались на компьютерах и сразу же сдавались в печать, то есть они прекрасно знали, каковы реальные возможности этой весьма полезной машинки. Но эти славные ребята писали для читателя, которому в те годы компьютер еще казался чем-то вроде волшебного ящика. К тому же все мы понимаем, что газеты часто пишут не правду, а то, что людям хочется услышать.
В общем, в какой-то момент я разозлился и придумал специальную магическую формулу компьютерного романа для одного из таких журналистов:
Прежде всего понадобится компьютер, то есть умная машинка, которая будет за тебя думать (многим такая штука не помешала бы). Достаточно программки всего в несколько строк, с которой справится даже ребенок.
При помощи этой программки загрузите в компьютер сотню романов, научных работ, Библию, телефонные справочники. Последние полезны для придумывания имен героев. В сумме выйдет около ста двадцати тысяч страниц. После того как другая программа их перемешает в случайном порядке, внесите в них какие-нибудь изменения (например, удалите все буквы «а»). Так у вас получится не просто роман, а роман-липограмма. Затем распечатайте все на принтере.
После удаления всех «а» на выходе вы получите чуть меньше ста двадцати тысяч страниц. Внимательно прочтите получившиеся тексты, выделяя карандашиком значимые места, а потом погрузите их все в кузов грузовика и отвезите на свалку. После этого сядьте под дерево с карандашом и с листком добротной бумаги, пораскиньте мозгами и напишите хоть две строчки, «Высоко в небе повисла луна — лес ночной шуршит листвой». Может быть, роман сразу не выйдет, но хотя бы хайку. Главное — начать.
Уверен, что ни у кого не достало духу воспользоваться моим секретным рецептом. Но один из журналистов глубокомысленно заметил: «Чувствуется, что весь роман написан на компьютере, за исключением сцены с трубачом, играющим на похоронах. Автор должен был выстрадать ее, переписывая по нескольку раз от руки». Стыдно признаться, но в этом романе, который я редактировал и по многу раз правил шариковой ручкой, фломастером, авторучкой, единственным эпизодом, написанным сразу на компьютере и почти на одном дыхании, без особых поправок, был как раз эпизод с трубачом. Причина очень проста: я столько раз пересказывал эту историю себе и другим, что для меня она была как будто уже написана. Мне нечего было к ней добавить: мои руки порхали над клавиатурой, как руки пианиста, исполняющего по памяти хорошо знакомую мелодию. Если в сцене с трубачом чувствуется радость, то это оттого, что родилась она как джазовая импровизация. Садишься, свободно играешь, музыка записыва ется — что вышло, то и вышло.
Чем компьютер хорош — он поощряет спонтанность: можно писать по наитию, второпях, сразу все, что тебе взбредет на ум. Но при этом ты знаешь, что все это легко исправить и изменить.
На самом деле использование компьютера отражается в основном на проблеме исправлений, а стало быть, вариантов.
Окончательные варианты «Имени розы» я печатал на машинке. Потом исправлял, снова перепечатывал, соединял листы. Под конец попросил машинистку напечатать текст, потом снова его исправил, заменил и подшил некоторые листы. Но с печатной машинкой ты можешь редактировать только до определенного момента. Потом ты просто устаешь перепечатывать страницы, подшивать, просить кого-то напечатать за тебя. Рано или поздно правишь от руки гранки и сдаешь.
С компьютером («Маятник» был написан в Wordstar2000, «Остров накануне» в Word 5, «Баудолино» в Winword со всеми его последующими обновлениями в течение нескольких лет) задача упрощается. Можно редактировать себя до бесконечности. Пишешь, распечатываешь и перечитываешь. Правишь от руки, вносишь правку в файл и снова распечатываешь.
Я даже сохранил несколько вариантов текстов с некоторыми пропусками. Но едва ли какой-то маньяк сможет воспроизвести процесс написания твоего романа по сохранившимся версиям. Конечно, ты пишешь (на компьютере) текст, распечатываешь его, исправляешь (от руки), вносишь исправления в электронную версию, но на этом этапе часто выбираешь другие варианты, то есть не переписываешь с точностью все, что наредактировал от руки. Исследователь вариантов нашел бы разницу между твоим последним вариантом, исправленным на распечатке ручкой, и новым вариантом, вышедшим из-под принтера после вторичного редактирования на компьютере. Если хочешь вдохновить кого-то на бесполезные диссертации на тему авторских вариантов, потомки в твоем распоряжении.
С существованием компьютера сама логика вариантов безмолвствует. Они больше не свидетельствуют ни об отмене решений, ни о твоем конечном выборе. Ты знаешь, что решение можно изменить в любой момент, а значит, волен по многу раз возвращаться к исходному варианту, придумывать новые.
Думаю, что появление электронных средств и правда существенно повлияет на исследование вариантов, да покоится с миром дух Контини. Как-то я упражнялся на восстановлении вариантов «Священных гимнов» Мандзони. Тогда замена даже одного слова играла решающую роль. В наше время — никакой. Завтра ты можешь снова вставить слово, выброшенное вчера.
В лучшем случае значимой может считаться разница между первым рукописным черновиком и последней распечаткой. Все остальное — лишь постоянное брожение туда-сюда, часто обусловленное уровнем калия в твоей крови.
Радость и печаль
Больше мне нечего сказать о том, как я пишу. Разве что вот еще: на каждую книгу мне требуется много лет.
Я не понимаю писателей, которые выдают по роману в год (некоторые из них, конечно, великие люди, я восхищаюсь ими, но не завидую им). Прелесть написания романа не в результате, а в процессе.
Я всегда расстраиваюсь, когда понимаю, что моя книга подходит к концу, то есть когда согласно своей внутренней логике именно сейчас история заканчивается, и я должен бросить писать, а иначе все будет испорчено. Для меня настоящая радость — жить шесть, семь, восемь лет (да хоть всю жизнь!) в мире, который я сам постепенно создаю и который становится моим.
Настоящая печаль приходит, когда роман закончен.
И это единственная причина, по которой я сразу же готов приняться за следующий. Но если новая идея-зародыш еще не пришла, не готова явиться, торопить ее бесполезно.
Писатель и читатель
Мне не хотелось бы, чтобы из моих предыдущих утверждений вы сделали вывод, будто я, как многие плохие писатели, уверен, что пишу только для себя. Не верьте автору, который говорит нечто подобное: это самовлюбленный, лицемерный лжец.
Только для себя мы пишем одну-единственную вещь: список покупок, чтобы не забыть, что нужно купить, а возвратившись из магазина, порвать и выбросить его за ненадобностью. Любой другой текст мы пишем, чтобы что-то кому-то сказать.
Не раз я спрашивал себя: продолжил бы ты писать, если бы тебе сейчас сообщили, что завтра космическая катастрофа разрушит Вселенную и то, что ты напишешь сегодня, больше никто не прочтет?
Первым побуждением было бы ответить «нет». Зачем писать, если никто не будет меня читать? Немного поразмыслив, я бы сказал «да», но только потому, что в глубине моей души теплится отчаянная надежда: вдруг даже после галактической катастрофы на какой-нибудь выжившей планете кто-то сможет расшифровать мои знаки. А в таком случае писать имеет смысл даже накануне Апокалипсиса.
Книги пишут только для Читателя. Писатель, который клянется, будто пишет только для себя, нагло лжет. И страшно подумать, насколько он безбожен. Даже в исключительно светском смысле этого слова. Поистине несчастлив и убог тот, кто не верит в грядущего Читателя.

Источник: https://meduza.io/feature/2016/03/13/dlya-sebya-my-pishem-edinstvennuyu-vesch-spisok-pokupok
Изменено: Shibizhi fon Purch - 17.03.2016 00:52:47
Shibizhi fon Purch 17.03.2016 00:57:21
Сообщений: 563
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ В ШОТЛАНДИИ
Полузабытые книги приносят несравненное счастье – в них обнаруживаешь знакомые вещи, которые, на самом деле, никогда не знал. Такие книги живут в твоем сознании до того, как наткнешься на них в какой-нибудь Богом забытой букинистической лавке. Именно это произошло со мной месяц назад в полузатопленном наводнением Йорке.
Обходя небольшой центр города по пятому разу, я обнаружил маленький магазин и спрятался там от сырости и холода. В нем я купил книжку, переизданную ровно 80 лет назад, книжку, о существовании которой я никогда не знал, но уже с первых страниц я понял, что она всегда обитала в моей голове.
Эдинбургское издательство T. Nelson&Sons переопубликовало "Дневник поездки с Сэмюэлем Джонсоном на Гебриды", написанный Джеймсом Босуэллом, в 1936 году. Впервые книга была издана в 1785-м. Это – некогда одно из самых обсуждаемых сочинений – сегодня известно лишь специалистам, а жаль. Здесь все интересно – и автор, и главный герой, и страна, по которой проходит неспешное путешествие двух ученых джентльменов, и население этой страны.
Словарь в одиночку
Путешественники известны русской публике; по крайней мере, должны быть известны ее образованной части. Многие знают Джеймса Босуэлла по мимолетной реплике Шерлока Холмса, обращенной к доктору Ватсону: "Что бы я делал без своего Босуэлла!" Заботливый комментатор советской холмсианы (я имею в виду собрание сочинений Артура Конан Дойля и перепечатки оттуда, а не загадочные книги, выходившие в начале 1980-х в Ташкенте или Кишиневе с иллюстрациями, больше похожими на нигерийские афиши голливудских блокбастеров) отмечает: Сэмюэл Джонсон (1709—1784) – выдающийся английский литератор и лексикограф, составитель и комментатор многотомного издания Шекспира, автор стихов, поэм, критических статей, биографий и – прежде всего – великого "Словаря английского языка".
"Словарь английского языка" – предприятие совершенно героическое, учитывая, что подвиг совершен в одиночку. Сегодня словари составляют целые коллективы авторов, на это дело выдают гранты, получают финансирование из госбюджета, закупают технику, устраивают презентации и даже снимают специальные сюжеты для выпусков новостей. Ничего этого во второй половине XVIII века не было.
Джонсон принялся за словарь в 1746 году, подписав контракт с издателем на сумму 1500 гиней с обязательством закончить работу в три года. Когда ему сказали, что подобный словарь французского языка составляли сорок французских ученых мужей, потратив на это сорок лет, наш герой ответствовал так: "Вот это и есть истинное соотношение. Помножим сорок на сорок и получим тысячу шестьсот. Как раз три к тысяче шестистам и есть настоящее соотношение англичанина к французу". Как мы видим, националистом Джонсон был всегда – несмотря на то, что именно ему приписывают знаменитую фразу про "патриотизм – последнее прибежище негодяев". Впрочем, мы знаем ее со слов Босуэлла. Да, чуть не забыл, Джонсон провел за словарем не три, а восемь лет.
Знаменитая странная дружба
Джеймс Босуэлл (1740—1795) был не англичанином, а шотландцем, родом из Эдинбурга. Эдинбург был современным городом, с могучей кастой юристов (отец Босуэлла служил судьей), со знаменитым Университетом, в котором разворачивалось знаменитое "Шотландское Просвещение", давшее миру Давида Юма, Адама Смита и многих других. На политической карте Великобритании XVIII века Эдинбург – "вигский город", либеральный, противостоящий английским "тори", консерваторам. Это обстоятельство также не способствовало симпатии Сэмюэла Джонсона к шотландцам, сам-то он был истинным тори.
Босуэлл встретил Джонсона 16 мая 1763 года; шотландцу было 22 года, а англичанину – 54. Так началась одна из самых знаменитых и странных дружб в истории Европы.
Привязанность юного эдинбуржца к блестящему уму автора "Словаря" была столь сильна, что она затмила все – и довольно отталкивающую внешность Джонсона, и его ядовитый сарказм, переходящий порой в грубость, и то, что старший друг презирал родину младшего.
Как известно, эта привязанность закончилась написанием - уже после смерти главного героя - босуэлловской "Жизни Сэмюэла Джонсона", которую знаменитый филолог Гарольд Блум назвал величайшей биографией, когда-либо написанной на английском. Босуэлл многие годы вел дневник, где записывал разговоры Джонсона, его выходки, какие-то мелкие детали – в общем все, что стало потом тканью его знаменитой книги.
Несомненно, "Дневник путешествия с Сэмюэлэм Джонсоном на Гебриды" - первый набросок "Жизни Сэмюэля Джонсона". Но интересен он не только - и даже не столько - этим.
Путешествие начинается
Босуэлл несколько лет зазывал Джонсона совершить поездку на север и запад Шотландии, последний отмахивался, даже соглашался, но с места не двигался. И вот 14 августа 1773 года, поздно вечером мирно отходящий ко сну Босуэлл получает записку от Джонсона, гласящую, что тот прибыл в Эдинбург и разместился на постоялом дворе Бойда.
Так началось это странное путешествие, длившееся три месяца; Босуэлл с Джонсоном, стартовав в Эдинбурге, обогнули восточное побережье центральной части Шотландии, у Куллодена свернули на восток, перерезали страну справа налево, обследовали Гебридские острова, затем – западное побережье; и назад с запада на восток в Эдинбург с небольшим заездом в Бервик. Удивительно, как немолодой домосед, высокий, корпулентный Джонсон, обжора, любитель выпить, страдавший, к тому же, болезнью нервов, все это вынес. Ну и конечно, как он не захлебнулся ядом, путешествуя по стране, которая ему решительно не нравилась.
И вот здесь – самый интересный сюжет этой книги, которую – если не иметь его в виду – не очень интересно читать. Сюжет этот историко-политический.
Почти за 30 лет до того, как Джонсон и Босуэлл принялись колесить по Шотландии, в стране вовсю лилась кровь. Претендент на шотландский - и английский - престол, молодой принц Чарльз Стюарт ("Красавчик Чарли") высадился с небольшим отрядом на севере Шотландии в 1745 году, чтобы вернуть власть, как казалось ему и его сторонникам, законно принадлежавшую его династии. К Чарли присоединились могущественные шотландские лэрды горных районов, повстанцы нанесли несколько поражений англичанам, пока не достигли Эдинбурга и даже вторглись в северные графства Англии.
Как сочинялись традиции
Все кончилось, конечно, катастрофой: английский король отозвал свою армию с континента, где тогда шла война, Чарли был разбит, бежал обратно во Францию, его сторонников жестоко наказали.
События 1745 года -- последний всплеск борьбы за шотландскую независимость; но после поражения, в ситуации жестоких репрессий (в городах было запрещено даже ношение шотландского пледа), началась работа по "созданию" шотландской нации. Ничего особенного в этом нет – подобные вещи происходили в то время и в Германии, и в других местах Европы.
Трюк один и тот же – историю того или иного народа объявляли "древней", идущей с "незапамятных времен", героической, сочинялись поддельные литературные памятники героического прошлого, а также изобретались традиции, вплоть до бытовых. Все это рациональному уму Джонсона претило; один из самых забавных сюжетов "Дневника" - история о том, как саркастичный лондонский доктор раз за разом ставит под сомнение подлинность "древних гэльских" "Поэм Оссиана", сочиненных, на самом деле, Джеймсом Макферсоном. Дело чуть было не дошло до рукоприкладства – такие бушевали страсти.
Книга-двойник
Еще один забавный сюжет, связанный с "Дневником поездки с Сэмюэлэм Джонсоном на Гебриды" – то, что у него есть более ранний двойник. Сочинил его сам Джонсон. "Путешествие к западным островам Шотландии" вышло в 1775 году - за десять лет до публикации босуэлловской версии. Сочинение Джонсона изрядно полито желчью, к тому же оно более … абстрактно, что ли.
Доктора занимают преимущественно общие идеи и рассуждения; впрочем, между ними он вставляет замечания по поводу шотландцев, шотландской жизни и даже шотландской природы. Некоторые из них столь странны и нелепы, что уже в своей книге Босуэлл пытается как-то замять недоразумение. К примеру, Джонсон пишет, что в Шотландии вовсе нет деревьев, мол, один из местных лэрдов показал ему дерево и сказал, что оно вообще единственное в стране. Босуэлл в "Дневнике" принимается мямлить нечто в роде того, что достопочтенный доктор имел в виду только большие деревья, маленькие он за таковые не считал, многого вообще не замечал в силу отвлеченности и возвышенности натуры и прочее. А вообще-то деревья в Шотландии есть.
В общем, это книга удивительная, неспешная, как поездка в экипаже XVIII века. Прелесть ее в однообразии и ожидаемости – вот путешественники приехали в очередное поселение, вот их принимает очередной священник, профессор или горский вождь, они обедают, беседуют, Джонсон произносит очередные сентенции о чем угодно, Босуэлл прилежно их воспроизводит. Так, наверное, и устроен рай, для меня, по крайней мере – неторопливая смена впечатлений, разговоры за трапезой, сплетни и колкости вперемежку с обсуждением книг и событий.
Только не забудем, что земля, на которой этот рай расположен, обильно полита кровью, еще не везде высохшей. Вот путешественники остановились в поместье лорда Эррола и за обедом тот "рассказал историю человека, его казнили в Перте несколько лет назад за убийство жившей с ним женщины, у которой от него был ребенок. Его руки были отрублены; его вздернули; но веревка порвалась и он был вынужден лежать на земле целый час, пока не привезли из Перта другую веревку; казнь происходила в лесу на некотором расстоянии от города – на том самом месте, где было совершено преступление. "В этом, – сказал лорд, – я вижу руку Провидения". После милой беседы гости расходятся по своим комнатам. Босуэллу не спится, и в воображении ему является отец лорда Эррола, лорд Килмарнок, которому отрубили голову на Тауэрхилле в 1746 году. "И я ощутил некоторую мрачность", – пишет наш автор. Вот-вот, лишь некоторую.
Кирилл Кобрин
Источник: http://www.bbc.com/russian/blogs/2016/02/160208_blog_london_books_gentlemen_scotland_journes

КОШМАР РОБЕРТА ЛЬЮИСА СТИВЕНСОНА
Ровно 130 лет назад одновременно в двух странах два издательства – британское Longman и американское Scribner's – подсчитывали прибыль от одной и той же книги.
Успех был невероятным – к тому времени продали около 20 тысяч экземпляров по обе стороны Атлантики. Владельцы Longman радовались мудрому решению издать повесть сразу в мягкой обложке – всего по шиллингу за штуку. Владельцы Scribner's, последовав этому примеру, тоже не оказались в накладе.
К июлю 1886-го стало ясно, что триумф книги сокрушительный: ушли уже 40 тысяч экземпляров, театры наперебой покупали права на постановку, а цитаты из этого сочинения использовали даже в кальвинистских проповедях. Вскоре после публикации бестселлера автор покинул свою страну и переселился в Америку. Умер он на Самоа в 1894 году. Его звали Роберт Льюис Стивенсон, а повесть, наделавшая столько шума, – "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда".
Среди больших русских писателей, кажется, единственным, кто считал Стивенсона высоким мастером, а историю про Джекила и Хайда абсолютным шедевром, был Владимир Набоков. Да, высказывались кое-какие мнения, ставились спектакли и даже сняли один советский фильм со Смоктуновским в главной роли, но в русской культуре Стивенсона считали и считают писателем для детей и подростков. Мол, есть Настоящие Титаны, в поте лица своего извлекающие магическую руду Истины из шлака повседневности, а есть вот такие милые рассказчики, развлекатели, умелые литераторы, которых стоит прочесть в 15 лет, а потом обратиться к чему-то Серьезному.
Меж тем авторы, которых прописали по департаменту невзрослой литературы – Рабле, Сервантес, Свифт, Дюма, Кэролл, Стивенсон, Конан Дойль и другие – на самом деле сказали о человеческом существовании и о том, как устроен мир, гораздо точнее любого многотомного бородатого романиста с благими намерениями и большими идеями. Собственно, это и имел в виду молодой Мандельштам: "Только детские книги читать, / Только детские думы лелеять, / Все большое далеко развеять, / Из глубокой печали восстать". Эти прекрасные книги объявила "детскими" культура, подозрительная к радости, легкости, ясности и даже, как ни странно, – к недвусмысленному моральному суждению. В мире Достоевского нет места для Алисы и Атоса.
Так что в России Стивенсона обожают как автора "Острова сокровищ", ибо эта книга читалась в относительно еще беззаботном детстве. Кое-кто вспомнит еще "Принца Флоризеля" – из-за телесериала с капризулей Далем в заглавной роли. Ну и, конечно, балладу про вересковый мед в – тоже детском – переложении Маршака.
Тем временем этот чахоточный шотландец, работяга и смельчак, сочинил столько первоклассных текстов, что их хватило бы на литературу небольшой страны. За пределами бывшей Российской империи самый известный из них – "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда".
Хороший человек и Очень Плохой
Эта книга – вместе с "Франкенштейном" Мэри Шелли и "Дракулой" Брэма Стокера – один из основных кирпичиков здания западного культурного сознания последних ста с чем-то лет. Пересказывать его сюжет – это как начать объяснять, что "кока-колу" и "пепси-колу" делают разные компании-конкуренты. Все знают, что жил-был почтенный доктор Джекил, который ставил разные опыты. В какой-то момент в Лондоне, в Сохо появился еще один человек, неприятный, злобный, настоящий садист. Его звали мистер Хайд. Он творил разные жестокости и низости, пока, наконец, не дошел до бессмысленного убийства.
На месте преступления нашли трость Джекила; дальнейшее развитие сюжета приводит нас к дому последнего на Кэвендиш-сквэр, куда, как выясняется, наведывался зловредный Хайд. И вот мы уже внутри этого дома, в кабинете достопочтенного доктора, там лежит его труп, а никакого Хайда не видать. Разгадка содержится в письме, которое Джекил перед самоубийством отправил своему поверенному Аттерсону: Джекил и Хайд – один человек, но две моральные персоны, результат химических опытов доктора, который довел эксперименты до того, что его порочный двойник, его злобное второе "я" одержало верх над первым и вырвалось на волю. Так что ради общественного спокойствия пришлось – одним ударом – убить сразу двух.
Сюжет двойничества, да еще и со столь смачными садистическими деталями, с туманными намеками на крайнюю непристойность, сюжет, сочиненный как раз в то время, когда по лондонским докам разгуливал Джек Потрошитель, был обречен стать добычей массовой культуры. Как водится, она превратила тончайшую моральную притчу в плоскую историю о том, что внутри каждого из нас есть Хороший Человек и есть Очень Плохой Человек.
Про театральные постановки я уже говорил, что же до кино, то по "Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда" снято более 60 фильмов, один хуже другого. Чуть ли не самый известный из них "Доктор Джекил и мистер Хайд" 1941 года со Спенсером Трейси и Ингрид Бергман. О нем великий аргентинец Х.Л. Борхес, уже слепнувший в то время, но еще способный что-то увидеть на светящемся экране, писал так: "Это уже третье оскорбление, нанесенное Голливудом Роберту Льюису Стивенсону. Теперь оно (…) лежит на совести Виктора Флеминга, со зловещей точностью перенесшего все эстетические и моральные дефекты предыдущей версии (…). В фильме 1941-го юный патологоанатом доктор Джекил – сама непорочность, а его ипостась Хайд – развратник с чертами садиста и циркача. (…) Не стоит труда объяснять, что Стивенсон не несет за подобное толкование (...) ни малейшей ответственности".
Спустя 10 с лишним лет Владимир Набоков в специальной лекции, посвященной "Доктору Джекилу и мистеру Хайду", предупреждал слушателей: "Для начала, если у вас такое же, как у меня, карманное издание, оберните чем-нибудь отвратительную, гнусную, непотребную, чудовищную, мерзкую, пагубную для юношества обложку, а вернее, смирительную рубашку. Закройте глаза на то, что шайка проходимцев подрядила бездарных актеров разыграть пародию на эту книгу, что потом эту пародию засняли на пленку и показали в так называемых кинотеатрах – по-моему, именовать помещение, где демонстрируются фильмы, театром столь же нелепо, как называть могильщика распорядителем похорон".
Дьявольская сущность мирного мещанина
Вслед за этой инвективой Набоков призывает студентов Корнелльского университета разделаться с еще одним прискорбным заблуждением: "Прошу вас, выкиньте из головы, забудьте, вычеркните из памяти, предайте забвению мысль о том, что "Джекил и Хайд" - в некотором роде приключенческая история, детектив или соответствующий фильм". Читая это, сложно выкинуть из головы тот факт, что при всей своей энглизированности Набоков – писатель русский, а значит, и в отношении "низких жанров" высокомерный, хотя бы чуть-чуть. Конечно же, "Доктор Джекил и мистер Хайд" – превосходный образец именно такого жанра, только не "детектива", а "триллера", и оправдываться в этом не стоит. Но в остальном и русский эмигрант, и аргентинский слепец правы – повесть Стивенсона совсем не о том.
Она о сложном устройстве нашей этической персоны. О том, что нет в нас ни зла, ни добра в чистом виде. Она не о том, что зло перемешано с добром – мысль банальная, плоская, расхожая – нет, речь идет о пагубном результате дистилляции чистого этического продукта, этого столь любимого моралистами занятия. Именно профессиональным моралистам хочется отделить плохое от хорошего, доброго от злого, праведника от грешника. Собственно, эликсир, изобретенный доктором Джекилом, и производит эту процедуру. В результате из доктора, который ни добр, ни зол, рождается исчадие ада. Получается как раз наоборот от расхожих представлений – не Добро (Джекил) отдельно и Зло (Хайд) отдельно, но в одном флаконе, а страшный процесс происхождения Чистого Зла из духа обывательской моральной неопределенности.
Сам Стивенсон пишет об этом в заключительной главе повести, а два года спустя в "Изысканиях о морали" перечисляет "все проявления истинно дьявольской сущности" мирного мещанина: "Зависть, коварство, ложь, рабье молчание, порочащая правда, клевета, мелкое тиранство, отравление домашней жизни жалобами". Сказано о каждом из нас, не так ли? А это значит, что любой из нас – Джекил. И химических субстанций нам следует бояться как огня.
Повесть за три дня
Сюжет "Доктора Джекила и мистера Хайда" приснился Стивенсону осенью 1885 года. Как вспоминает его жена Фанни, она проснулась от крика и, решив, что Роберта мучает кошмар, растолкала его. Однако Стивенсон был недоволен: "Зачем ты разбудила меня? Мне приснилась прекрасная страшная история". Первый вариант повести Стивенсон написал за три дня – 30 тысяч слов. Фанни прочла и посоветовала сделать не психологическую драму, а аллегорию. Тогда Роберт сжег старую версию и за три дня сочинил новую.
Некоторые биографы выражают сомнение в способности харкающего кровью больного совершать такие подвиги. Другие указывают на то, что в те времена болезни дыхательных путей лечили кокаином, мол, все дело в нем – намекая на "хамелеоновую жидкость", которую принимает доктор Джекил. Довольно унизительное для человеческого существа предположение – что любой героический поступок, любой полет фантазии непременно является следствием действия разнообразных субстанций. Стивенсон в самом деле использовал в лечебных целях экстракт из листьев коки – но начал это делать лишь через пять лет, в 1890-м, уже на Самоа. В конце концов, всех гениев рубежа веков можно объявить бандой кокаинистов, от Зигмунда Фрейда до Шерлока Холмса.
Борхес, уже совсем слепой и библейски-старый, сочинил в 1981 году стихотворение "Праведники", где были такие строчки:
"Кто искупает или пытается искупить причиненное зло.
Кто благодарит эту землю за Стивенсона.
Кто предпочитает правоту другого.
Вот кто, каждый – поодиночке, спасает мир".
Не знаю, как насчет спасения мира, но я благодарен мирозданию за каждое слово, написанное Стивенсоном.
Кирилл Кобрин
Источник: http://www.bbc.com/russian/blogs/2016/03/160315_london_books_stevenson_jekyll_hyde
Shibizhi fon Purch 20.01.2017 01:37:02
Сообщений: 563
НЕДЕТСКИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ГУЛЛИВЕРА
Кирилл Кобрин
для bcrussian.com
Одна из самых беспощадных книг в западной литературе была издана в Лондоне 290 лет назад. "Путешествия Гулливера" Джонатана Свифта - отнюдь не детское сочинение о мореплавателях и приключениях в дальних странах.
Свифт, пытаясь высмеять политические нравы своего времени, поставил под вопрос разумность человечества как такового. История публикации этой книги позволяет вернуть ее из детской комнаты в мир взрослых людей.
Летом 1726 года Лондон вновь посетил декан дублинского собора Св. Патрика. Декану было почти 58, в столице его еще не забыли. В 1710—1714-м он издавал газету The Examiner, где вместе с другими знаменитыми тори оттачивал перья на самых важных вопросах жизни королевства.
Самым важным вопросом была война, которую страна вела почти полтора десятилетия. Так называемая "Война за испанское наследство" - первый настоящий глобальный (для того маленького мира) конфликт после катастрофической Тридцатилетней войны, хотя, слава Богу, ничего подобного массовым убийствам, депортациям, тому, что сегодня бы назвали "геноцидом", в начале XVIII века уже вроде бы не предпринимали.
Все-таки Век разума наступал, хотя жившие тогда генералы, министры и обыватели еще этого не знали.
Джонатан Свифт, декан собора Св. Патрика, а некогда блестящий публицист, переметнувшийся из лагеря вигов в лагерь тори, вернулся в Лондон после очень долгого отсутствия. За 12 лет до того он из столицы даже не уехал, а почти бежал. После смерти королевы Анны, благоволившей тори (и особенно их вожакам, вроде Генри Сент-Джона, виконта Болингброка, одного из самых интересных английский мыслителей) к власти вновь пришли виги и обвинили своих визави в государственной измене.
Напомню, тори - это те, кого сегодня называют консерваторами, а виги - те, кого еще относительно недавно называли либералами.
В 1713-м именно тори заключили мир с Францией и ее союзниками, завершив большую европейскую войну. Болингброк был министром иностранных дел, а Свифт сочинил небольшую книгу "Как обращаться с союзником" (длинное английское название The Conduct of the Allies and of the Late Ministry in Beginning and Carrying on the Present War), где - помимо естественных нападок на политических оппонентов - содержался призыв к сепаратному миру с Францией.
"Проклятый городишко"
Сочинение пользовалось огромным успехом, было продано 11 тысяч экземпляров, но главное другое - в 1713-м Соединенное Королевство вышло из войны. Свифт рассчитывал - как в те годы было принято - на вознаграждение за столь важную услугу короне и стране; вместо этого он вынужден был довольствоваться посредственной церковной должностью - причем в городе, где даже его любимый кофе было не достать.
Он писал своей возлюбленной Эстер Ваномри: "Из-за отсутствия моциона я наживаю себе в этом проклятом городишке головную боль. Я охотно прошелся бы с вами раз пять-десять по саду, а потом выпил с вами кофею".
Жизнь в "проклятом городишке" - а Дублин был тогда далек от места, где 150-200 лет спустя родились и выросли Оскар Уайльд, Джеймс Джойс, Уильям Батлер Йейтс, Сэмюэль Беккет или Флэнн О'Брайен - была скучна не только отсутствием кофия или барышень, с которыми этот кофий можно попивать.
Свифту не с кем было перемолвиться словом. Его собраться по перу и политике остались там, в Лондоне - Александр Поуп, Джон Арбетнот, Джон Гей и другие. А Болингброк, бежавший во Францию в 1715-м, сидел в Париже, откуда ему разрешили вернуться на родину только в 1727-м.
Собственно, Свифт ехал в столицу повидать старых друзей - ну и попросить их кое о чем. В его дорожном сундуке лежала рукопись, озаглавленная "Путешествия в некоторые удалённые страны мира в четырёх частях: сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей". Рукопись следовало пристроить издателю.
Сокрушительный успех в столице
Издатель нашелся сразу. Его звали Бенджамин Мотт, его контора находилась на Флит-стрит, до недавнего времени главной улице газетчиков, журналистов и издателей.
В каком-то смысле Мотт оказался предтечей больших современных издательств - он учуял, что книга Свифта станет бестселлером и решил выпустить ее как можно быстрее, спрятав издательский процесс от властей (на всякий случай) и пиратов (что тогда было очень актуально).
"Путешествия Гулливера" печатались сразу в пяти типографиях, причем анонимно - но вскоре после публикации книги поползли слухи о том, кто ее автор.
Успех - как впрочем, обычно с сочинениями Свифта - оказался сокрушительным; в начале ноября 1726 года первый тираж разошелся за несколько дней, а Джон Гей писал автору, что его книгу читают повсюду, от правительственных кабинетов до детских комнат. Как было принято в Век разума, тут же появились пастиши, пародии и фальшивые продолжения бестселлера, к сочинению которых Свифт отношения не имел.
Выйди "Путешествия Гулливера" сегодня, их немедленно бы экранизировали, а потом сделали на основе книги компьютерную игру и пару мультфильмов. Иногда испытываешь благодарность за то, что технический прогресс - дело относительно недавнее.
История про цензуру
Единственное из сочиненного не им, что сам Джонатан Свифт включил потом в собственное сочинение, - несколько стихов, написанных Александром Поупом. А вот своим пришлось немного пожертвовать: издатель, прекрасно понимая, чем он рискует, слегка подсократил "Путешествия Гулливера" в наиболее политически-злободневных местах.
В частности, Мотт вырезал следующий пассаж из первой части книги, где Гулливер описывает политические нравы лилипутского двора: "Но ничто меня так не позабавило, как упражнения канатных плясунов, совершаемые на тонких белых нитках длиною в два фута, натянутых на высоте двенадцати дюймов от земли. (…) Эти упражнения производятся только лицами, которые состоят в кандидатах на высокие должности и ищут благоволения двора. Они смолоду тренированы в этом искусстве и не всегда отличаются благородным происхождением или широким образованием. Когда открывается вакансия на высокую должность, вследствие смерти или опалы (что случается часто), пять или шесть таких соискателей подают прошение императору разрешить им развлечь его императорское величество и двор танцами на канате; и кто прыгнет выше всех, не упавши, получает вакантную должность. Весьма часто даже первые министры получают приказ показать свою ловкость и засвидетельствовать перед императором, что они не утратили своих способностей. Флимнап, канцлер казначейства, пользуется известностью человека, совершившего прыжок на туго натянутом канате, по крайней мере, на дюйм выше, чем какой удавался когда-нибудь другому сановнику во всей империи".
Эта цензурная история - а следует сказать, что издатель Мотт не уберег себя от неприятностей и был арестован в 1731 году из-за сочинения Свифта, правда, другого ("Письмо леди") - дает нам ключ к пониманию книги.
Уже довольно давно "Гулливера" считают детской книгой, сказкой, которую все прочитали лет в 10, а потом почти забыли. Такова судьба многих великих сочинений, от "Гаргантюа и Пантагрюэля" до "Властелина колец", от "Дон Кихота" до "Острова сокровищ". Мне иногда кажется, что этих книг просто боятся, ибо они гораздо больше говорят о человеческой натуре, об устройстве общества, государства, религии и так далее, чем толстые тома, которые принято считать "серьезными" и "взрослыми".
Оттого их пытаются как бы нейтрализовать, переведя в ранг неопасного, милого школьного чтения. Отчасти это удается, но только до первого серьезного перечитывания того, что так радовало в детстве.
Недетская книга
"Путешествия Гулливера" - книга радикально пессимистичная, крайне мизантропичная и - в каком-то смысле - человеконенавистническая. Герой попадает к лилипутам и, вроде бы повествуя о жизни этих ничтожных существ, на самом деле рассказывает историю последних двух веков в Европе, к примеру, издевательски выводя религиозные войны XVI—XVII веков под видом конфликта "остроконечников" и "тупоконечников".
Герой попадает к великанам и пытается восхитить их правителя рассказами о величии Англии, европейской цивилизации вообще. Правитель, потрясенный низостью и глупостью происходящего там, говорит: "Факты, отмеченные мной в вашем рассказе (…) не могут не привести меня к заключению, что большинство ваших соотечественников есть порода маленьких отвратительных гадов, самых зловредных из всех, какие когда-либо ползали по земной поверхности".
В Лапуту Гулливер насмехается над учеными, изображая их рассеянными идиотами. В стране Лаггнегг он добивается аудиенции с бессмертными людьми - и с ужасом бежит от них.
Наконец, последняя часть книги, просто написана не чернилами, а чистой желчью. Здесь Гулливер оказывается среди добродетельных лошадей, держащих в повиновении омерзительных человкообразных йеху. Политическая сатира - а Свифт и затеял свое сочинение как анти-вигский памфлет - превращается даже не в сатиру на все человечество, нет, этот священник не оставляет роду людскому ни единого шанса. Воистину, детская книга.
Закончу русским сюжетом, связанным с сочинением Свифта. Кажется, единственным по-настоящему положительным героем русской литературы является лошадь (см. "Холстомер").
Источник: http://www.bbc.com/russian/blog-london-books-37098463

В 2014 году в Германии была опубликована книга грузинской писательницы Нино Харатишвилли (род. 1983) «Восьмая жизнь», написанной автором на языке Гете и Шиллера. Это был уже третий роман Нино (прекрасно владеющей немецким языком) вышедший в Германии. Кроме того, Харатишвили - автор более десяти пьес, лауреат театральных и литературных премий. За роман ''Мой нежный близнец''(переведен на несколько европейских языков) Нино была награждена премией Ассоциации независимых издательств Германии, а роман ''Восьмая жизнь'' уже издан на польском и нидерландском языках. В громадном томе, объемом более 1200 страниц, рассказывается о событиях, происходивших в Грузии за период с 1900 по 2007 год.
https://www.youtube.com/watch?v=7FchPkrr1uk
СЕМЕЙНЫЙ ЭПОС И ХРОНИКА ВЕКА
Путешествие между культурными и языковыми мирами до сих пор накладывает свой отпечаток на Нино Харатишвили. Еще свой дебютный роман «Жужа», опубликованный в 2010 г., она писала в Гамбурге, Тбилиси и Москве, где училась семестр по обмену. «В конце я, правда, не знала, куда себя отнести, но все же знала, что хочу писать», – сказала она в свое время в одном из интервью. Харатишвили родилась в 1983 г. в Тбилиси, где посещала немецкую гимназию. Кроме того, в Тбилиси она училась на кинорежиссера, а потом в 
Гамбурге – на театрального режиссера. Как автор пьес и руководительница немецко-грузинской театральной группы она с ранних 
лет привлекла к себе внимание. В 2010 г. Харатишвили стала лауреатом Премии им. Адельберта фон Шамиссо, которой награждаются авторы, пишущие на немецком, и на чьем творчестве сказывается перемена культурной среды. Теперь Нино Харатишвили получает восторженные отзывы за свой роман-эпос, в котором перекидывается удивительный мостик 
между переломными моментами и семейными судьбами прошлого века. «Восьмая жизнь» рассказывает о грузинско-российских военных и революционных потрясениях в период между 1900 и 2007 г., действие приводит и в Германию. Более того: Харатишвили написала «великую книгу», считает один из критиков газеты «Sueddeutsche Zeitung», «книгу, в которой дается обзор века и половины планеты».
Источник: https://www.deutschland.de/ru/topic/kultura/iskusstvo-i-arhitektura/semeynyy-epos-i-hronika-veka
Shibizhi fon Purch 10.04.2017 16:45:52
Сообщений: 563
АВТОР «ИГРЫ ПРЕСТОЛОВ» ДЖОРДЖ МАРТИН ПРИЕДЕТ В ПЕТЕРБУРГ
Знаменитый американский писатель-фантаст Джордж Мартин в конце лета посетит Петербург. Автор книг, по мотивам которых снят сериал «Игра престолов», станет почетным гостем Петербургской фантастической ассамблеи.

Фантастическая ассамблея состоится на базе отеля «Райвола» с 18 по 21 августа. Она объединит читателей, писателей, переводчиков, художников, издателей и вообще всех, кто имеет отношение к фантастическому жанру. Будут работать секции литературного мастерства, комиксов, телесериалов, а также секция, посвященная вопросам книжного рынка. Регистрация на событие уже открыта.
Точная дата приезда Джорджа Мартина в Петербург пока не называется. Однако, по словам организаторов ассамблеи, он не только пообщается с российскими коллегами-фантастами, но и проведет встречу с читателями. Это будет первая поездка легендарного автора в Россию. Добавим, что в предыдущие годы почетными гостями ассамблеи становились писатели Кори Доктороу, Йен Макдональд, Питер Уоттс, Аластер Рейнольдс и Ким Ньюман. Программа ассамблеи будет опубликована здесь.
Наибольшую популярность Джордж Мартин приобрел после выхода в свет серии книг «Песнь льда и огня», экранизацией которых является сериал «Игра престолов». Мартин в настоящее время работает над последними двумя книгами серии. Эти книги дали основания литературным критикам называть Мартина «американским Толкином». В 2011 году журнал Time включил писателя в список самых влиятельных людей в мире.
Источник: http://avangard.rosbalt.ru/2017/04/07/avtor-igry-prestolov-dzhordzh-martin-priedet-v-peterburg/
Shibizhi fon Purch 13.04.2017 02:56:16
Сообщений: 563
«БУДИТЕЛЬ ФИНСКОЙ НАЦИИ»
215 лет назад родился лингвист, издавший «Калевалу»
О сыне портного, человеке, которого называют вторым отцом финского языка (после епископа и переводчика Библии Микаэля Агриколы), и о враче, боровшемся с холерой и тифом, рассказываем в нашей рубрике «История науки».
Элиас Леннрот (Lönnrot) родился на юге Финляндии в семье сельского портного. Семья жила небогато, тем удивительнее, что Элиасу удалось получить хорошее образование. В этом ему помогали и природные способности с любознательностью, и старший брат. Однако занятия все равно приходилось прерывать, чтобы заработать денег. Как и отец, Элиас портняжил, странствуя по окрестностям в поисках заказов, а иногда и пел, как нередко делали школяры и студенты. Шведским языком Элиасу пришлось овладеть рано: в школе, куда его привел брат, был один учитель, немного понимавший по-фински, но преподававший на шведском. Забегая вперед, скажем, что способностей к языкам и упорства у Леннрота хватило еще на немецкий и русский, древнегреческий, латынь, французский, английский, карельский и саамский. Причем древние языки он знал так хорошо, что одно время намеревался пойти преподавать в гимназию.
Однако пока он сам учился, а это было непросто: за годом-двумя учебы следовали такие же перерывы на заработки. После поступления в лицей города Порвоо Элиасу стало полегче: его взял в ученики аптекарь, что давало юноше не только некоторую уверенность, что ему будет, где жить и что есть, но и новый круг общения. Мечтавший об университете и много занимавшийся самостоятельно, юноша привлек внимание нескольких знакомых аптекаря, врачей и учителей, которые помогали Элиасу.
Благодаря их поддержке и собственной настойчивости в 1822 году Леннрот поступил на философский факультет Университета Або. В один год с ним поступили еще два человека, много сделавших для финской культуры: Йохан Людвиг Рунеберг, будущий поэт и автор финского гимна, и Йохан Вильгельм Снельман, писатель, философ и участник национального движения. Как рассказывается об этих «будителях финской нации» в одной из биографий Леннрота, «если Снельман, как считается, достиг общенациональной известности, а Рунеберr общескандинавской, то к Леннроту со временем пришла мировая известность».
После пожара в Турку в 1827 году Леннрот вместе с академией переехал в Хельсинки. В студенческие годы он всерьез увлекся финским эпосом. В это же время он подрабатывал репетиторством, научился играть на флейте (чем часто пользовался позднее) и сблизился с семьей профессора-медика Тернгрена, члены которой долгие годы поддерживали его. Вероятно, под влиянием Тернгрена после защиты выпускной работы Леннрот решил продолжить учебу, но уже на врача. Тему же этой работы («Вяйнямейнен, бог древних финнов») ему подсказал другой профессор — Рейнхольд фон Беккер, едва ли не единственный специалист по финской культуре в академии. После защиты Элиас предпринял первое из своих этнографических путешествий по Финляндии и Карелии (среди прочего, посетил он и Валаамский монастырь). Хотя ему удалось не все, что он планировал, за четыре месяца он записал около трехсот рун: заговоров, свадебных и лирических песен (мотивы сватовства и свадьбы были одними из ведущих и в «Калевале»). Правда, большую часть записанного составляли не традиционные руны, а более поздние произведения, отличавшиеся как сюжетом, так и ритмом. Собранный материал вышел в 1829-1831 годах в нескольких выпусках сборника «Кантеле» (это название традиционного инструмента, напоминающего гусли). Нередко, чтобы записать какие-то руны, приходилось потрудиться: крестьяне часто с недоверием относились к чужаку, в котором к тому же чувствовали человека ученого, да и некогда им было для него петь. В уговорах Леннроту помогали собственное простое происхождение, упоминавшаяся уже флейта и знание уже добытых песен.
В 1830 году Элиас получил степень по медицине и после защиты диссертации отправился во вторую экспедицию. Ее, как и следующую, пришлось прервать: в первом случае его вызвали бороться с эпидемией холеры в Хельсинки, во втором — предложили место врача в городе Каяани.
Городок (400 жителей) располагался восточнее, чем до этого жил Леннрот, и был самой что ни на есть глубинкой. Этот бедный и малонаселенный край страдал тогда от голода и эпидемий. «Ужас положения нельзя передать словами, все это надо видеть и пережить. Уже к Новому году в волости Соткамо умер каждый шестой или седьмой житель, а затем в январе эпидемия продолжала косить людей безостановочно. Разве можно сравнить ту перепугавшую всех хельсинкскую холеру со здешним повальным тифом и дизентерией?». Леннрот и сам заразился и едва выжил.
В это время Элиас уделяет много внимания просветительству, издает брошюры с простейшими правилами гигиены и способами лечения и приготовления лекарств. Финский язык в то время существовал в основном в виде разговорного, народного языка, кроме религиозных книг, на нем практически ничего не печатали, так что Леннроту пришлось применить все свои познания в лингвистике, чтобы ввести новые слова, которые смогли бы прижиться. Позднее он будет издавать журнал на финском «Мехиляйнен» («Пчела») с материалами по медицине, гигиене, воспитанию, истории и географии.
В дальнейшем для поездок и работы над привезенными материалами Леннроту будут давать отпуски — даже по несколько лет. С 1828 по 1845 год он отправлялся в путешествия 11 раз: пешком, на лыжах, на лодке, на дровнях, верхом, в оленьей упряжке. Уже по этому можно увидеть, что роль Леннрота как составителя «Калевалы» сильно отличается от того, что делает составитель, например, сборника рассказов: он не только собрал материал (что было нелегко, а иногда и опасно), но и переработал его, соединив разрозненные руны в более-менее связное повествование со сквозным сюжетом. Изменен был и язык: поэма предназначалась для широких кругов читателей, а не для специалистов, знакомых с устаревшей и диалектной лексикой и способных распознать основанные на древних верованиях метафоры.
Постепенно собранные Леннротом песни он стал укладывать в циклы, объединенные вокруг персонажей: Вяйнямейнена, Илмаринена, Лемминкяйнена. Циклы укрупнялись и «притирались» друг к другу, постепенно вырисовывался общий сюжет. Первая редакция «Калевалы» вышла 28 февраля 1835 года (эту дату стали отмечать как День Калевалы), расширенная, которую автор считал окончательной, — в 1849-м. Леннрот признавал, что порой ему приходилось компоновать сюжеты из разных записей, что-то даже дописывать, и не настаивал на том, что его вариант эпоса единственный или лучший.
В первое издание, 1835 года, вошло более 12 тысяч стихов, более сотни страниц заняли приложения с фрагментами, не вошедшими в основной текст. Уже в 1841 году поэму перевели на шведский, через четыре года появилось краткое изложение на русском. «Калевалой» быстро заинтересовались в Европе, в том числе Якоб Гримм, знавший ее и в оригинале; на французский перевод откликнулись Виктор Гюго и Проспер Мериме.
В 1840-1841 годах вышло три выпуска сборника «Кантелетар», состоящего из лирических песен и баллад, обычно средневековых, но с вкраплениями более древних сюжетов. Ими Леннрот будет пользоваться при составлении расширенной «Калевалы» 1845 года (причем лирические мотивы он ценил выше эпических, считая их истинным воплощением народного характера).
Расширенное издание «Калевалы» 1849 года содержало 50 песен (против 32 в первой редакции), и в нем сильнее проявилась роль Леннрота. В его изложении поэма включила в себя повествования о создании мира и приключениях главных героев, богатырей Вяйнямейнена, Ильмаринена, Лемминкяйнена, о деве Айно, создании и похищении мельницы Сампо и о колдунье-хозяйке Похьелы. Заканчивается она символично — рождением божественного ребенка и отступлением язычества перед христианством.
Влияние «Калевалы» можно заметить в творчестве многих авторов, включая Джона Толкиена («Сильмариллион») и Генри Лонгфелло («Песнь о Гайавате»).
Источник: https://indicator.ru/article/2017/04/09/istoriya-nauki-buditel-finskoj-naci/

КАЛЕВАЛА
Собрал и обработал Элиас Лённрот
Перевод Л.П. Бельского

Руна первая
1. Вступление.
2. Дочь воздуха опускается в море, где, забеременев от ветра и воды, становится матерью воды.
3. Утка свивает гнездо на колене матери воды и кладет там яйца.
4. Яйца выкатываются из гнезда, разбиваются на кусочки, и кусочки превращаются в землю, небо, солнце, луну и тучи.
5. Мать воды сотворяет мысы, заливы, берега, глубины и отмели моря.
6. Вяйнямёйнен рождается от матери воды и долго носится по волнам, пока, наконец, не достигает суши.
Я одну задумал думу
Быть готовым к песнопенью
И начать скорее слово,
Чтоб пропеть мне предков песню,
Рода нашего напевы.
На устах слова уж тают,
Разливаются речами,
На язык они стремятся,
Раскрывают мои зубы.
...
Слышал, как слагались песни.
По одной идут к нам ночи,
Дни идут поодиночке -
Был один и Вяйнямёйнен,
Вековечный песнопевец
Девой выношен прекрасной,
Он от Ильматар родился.
Дочь воздушного пространства,
Стройное дитя творенья,
Долго девой оставалась,
Долгий век жила в девицах
Средь воздушного простора,
В растянувшихся равнинах.
Так жила — и заскучала,
Странной жизнь такая стала:
Постоянно жить одною
И девицей оставаться
В той большой стране воздушной,
Средь пустынного пространства.
И спустилась вниз девица,
В волны вод она склонилась,
На хребет прозрачный моря,
На равнины вод открытых;
Начал дуть свирепый ветер,
Поднялась с востока буря,
Замутилось море пеной,
Поднялись высоко волны.
Ветром деву закачало,
Било волнами девицу,
Закачало в синем море,
На волнах с вершиной белой.
Ветер плод надул девице,
Полноту дало ей море.
И носила плод тяжелый,
Полноту свою со скорбью
Лет семьсот в себе девица,
Девять жизней человека -
А родов не наступало,
Не зачатый — не рождался.
Мать воды, она металась
То к востоку, то на запад,
То на юг, а то на север
И ко всем небесным странам,
Тяжко мучимая болью,
Полнотой в тяжелом чреве -
А родов не наступало.
Не зачатый — не рождался.
Тихо стала дева плакать,
Говорить слова такие:
"Горе мне, судьбой гонимой,
Мне, скиталице, бедняжке!
Разве многого достигла,
Что из воздуха я вышла,
Что меня гоняет буря,
Что волна меня качает
На морской воде обширной,
На равнинах вод открытых.
Лучше б в небе на просторе
Дочкой воздуха осталась,
Чем в пространствах этих чуждых
Стала матерью воды я:
Здесь лишь холод да мученья,
Тяжело мне оставаться,
Жить, томясь, в холодных водах,
По волнам блуждать бессменно.
О ты, Укко, бог верховный!
Ты, всего носитель неба!
Ты сойди на волны моря,
Поспеши скорей на помощь!
Ты избавь от болей деву
И жену от муки чрева!
Поспеши, не медли боле,
Я в нужде к тебе взываю!"
Мало времени проходит,
Протекло едва мгновенье -
Вот летит красотка утка,
Воздух крыльями колышет,
Для гнезда местечка ищет,
Ищет места для жилища.
Мчится к западу, к востоку,
Мчится к югу и на север,
Но найти не может места,
Ни малейшего местечка,
Где бы свить гнездо сумела
И жилище приготовить.
Полетала, осмотрелась,
Призадумалась, сказала:
"Коль совью гнездо на ветре,
На волне жилье поставлю,
Мне гнездо развеет ветер,
Унесут жилище волны".
Мать воды то слово слышит,
Ильматар, творенья дева,
Подняла из волн колено,
Подняла плечо из моря,
Чтоб гнездо слепила утка,
Приготовила жилище.
Утка, та красотка птица,
Полетала, осмотрелась,
Увидала в синих волнах
Матери воды колено.
Приняла его за кочку
И сочла за дерн зеленый.
Полетала, осмотрелась,
На колено опустилась
И гнездо себе готовит,
Золотые сносит яйца:
Шесть яичек золотые,
А седьмое — из железа.
Вот наседкой села утка,
Греет круглое колено.
День сидит, сидит другой день,
Вот уж третий день проходит -
Ильматар, творенья дева,
Мать воды, вдруг ощутила
Сильный жар в своем колене:
Кожа так на нем нагрелась,
Словно в пламени колено
И все жилы растопились.
Сильно двинула колено,
Члены сильно сотрясает -
Покатились яйца в воду,
В волны вод они упали,
На куски разбились в море
И обломками распались.
Не погибли яйца в тине
И куски во влаге моря,
Но чудесно изменились
И подверглись превращенью:
Из яйца, из нижней части,
Вышла мать — земля сырая;
Из яйца, из верхней части,
Встал высокий свод небесный,
Из желтка, из верхней части,
Солнце светлое явилось;
Из белка, из верхней части,
Ясный месяц появился;
Из яйца, из пестрой части,
Звезды сделались на небе;
Из яйца, из темной части,
Тучи в воздухе явились.
И вперед уходит время,
Год вперед бежит за годом,
При сиянье юном солнца,
В блеске месяца младого.
Мать воды плывет по морю,
Мать воды, творенья дева,
По водам, дремотой полным,
По водам морским туманным;
И под ней простерлись воды,
А над ней сияет небо.
Наконец, в году девятом,
На десятое уж лето,
Подняла главу из моря
И чело из вод обширных,
Начала творить творенья,
Создавать созданья стала
На хребте прозрачном моря,
На равнинах вод открытых.
Только руку простирала -
Мыс за мысом воздвигался;
Где ногою становилась -
Вырывала рыбам ямы;
Где ногою дна касалась -
Вглубь глубины уходили.
Где земли касалась боком -
Ровный берег появлялся;
Где земли ногой касалась -
Там лососьи тони стали;
И куда главой склонялась
Бухты малые возникли.
Отплыла от суши дальше,
На волнах остановилась -
Созидала скалы в море
И подводные утесы,
Где суда, наткнувшись, сядут,
Моряки найдут погибель.
Вот уж созданы утесы,
Скалы в море основались,
Уж столбы ветров воздвиглись,
Создались земные страны,
Камни ярко запестрели,
Встали в трещинах утесы,
Только вещий песнопевец
Вяйнямёйнен не рождался.
Старый, верный Вяйнямёйнен
В чреве матери блуждает,
Тридцать лет он там проводит,
Зим проводит ровно столько ж
На водах, дремотой полных,
На волнах морских туманных.
Он подумал, поразмыслил:
Как же быть и что же делать
На пространстве этом темном,
В неудобном, темном месте,
Где свет солнца не сияет,
Блеска месяца не видно.
Он сказал слова такие
И такие молвил речи:
"Месяц, солнце золотое
И Медведица на небе!
Дайте выход поскорее
Из неведомой мне двери,
Из затворов непривычных
Очень тесного жилища!
Дайте вы свободу мужу,
Вы дитяти дайте волю,
Чтобы видеть месяц светлый,
Чтоб на солнце любоваться,
На Медведицу дивиться,
Поглядеть на звезды неба!"
Но не дал свободы месяц,
И не выпустило солнце.
Стало жить ему там тяжко,
Стала жизнь ему постыла:
Тронул крепости ворота,
Сдвинул пальцем безымянным,
Костяной замок открыл он
Малым пальцем левой ножки;
На руках ползет с порога,
На коленях через сени.
В море синее упал он,
Ухватил руками волны.
Отдан муж на милость моря,
Богатырь средь волн остался.
Пролежал пять лет он в море,
В нем пять лет и шесть качался,
И еще семь лет и восемь.
Наконец плывет на сушу,
На неведомую отмель,
На безлесный берег выплыл.
Приподнялся на колени,
Опирается руками.
Встал, чтоб видеть светлый месяц,
Чтоб на солнце любоваться,
На Медведицу дивиться,
Поглядеть на звезды неба.
Так родился Вяйнямёйнен,
Племени певцов удалых
Знаменитый прародитель,
Девой Ильматар рожденный.
...
Полностью можно прочитать здесь:
http://modernlib.ru/books/lennrot_elias/kalevala/read
Shibizhi fon Purch 13.07.2017 00:47:23
Сообщений: 563
ЖЕТПИСБАЕВА Б.А. «ДРЕВНЕТЮРКСКАЯ ЛИТЕРАТУРА: УЧЕБНИК», АЛМАТЫ, 2006.
(фрагменты)
Этно- и культурогенез тюркских народов имеет свои неповторимые особенности и черты, корнями уходя в наиотдаленнейшие времена истории. Ученые, исследуя специфику этого процесса, установили, что в пространстве древнетюркской ойкумены существовали цивилизации, которые по степени развития, масштабности и мощи не уступали старейшим цивилизациям Египта, Индии, Китая, Греции. Строя свои государства, свой способ бытия, тюрки, помимо всего, слагали культурные традиции, литературные каноны, эстетические принципы и критерии, многие из которых, дойдя до наших дней, вкупе явились основой развития современных тюркских литератур, современного миромышления. Не только героический, но и созидательный дух искони был присущ тюркам, поэтому они умели строить города, превращать пустыни в цветущие оазисы, сооружать ирригационные системы, увековечивать словом и в камне деяния своих великих современников, размышлять над смыслом мироздания, создавать волнующие поэтические образы и письмена, над разгадкой которых по сей день бьются ученые мира.
Следы и знаки древнейших цивилизаций Хараппы и Элама, сотворенных прототюрками на территории Индии (Мохенджо-Даро), Пакистана (Хараппа), Ирана (Элам), по возрасту превышающие вышеназванные на добрую тысячу лет, говорят о том, как неустанно и напряженно пульсировала творческая мысль тюрок еще в незапамятные времена. Хараппанцы и эламиты - дравиды, как выясняют исследователи, были «прапратюрками» и их культурные центры отличались наличием многоэтажных домов с канализацией, общественных зданий и площадей, украшенных скульптурными изваяниями. Но самое главное заключается в том, что еще до вторжения к ним индоарийских племен, они имели письменность - рисуночное словесно-слоговое письмо, замененное позднее линейно-слоговым, о чем свидетельствуют царские надписи, хозяйственная документация, сохранившиеся по наши дни. Эти данные со всею надлежащею необходимостью доказывают, что культурная жизнь прототюрков уже в те далекие времена находилась в пору расцвета и опережала духовное развитие прилегающих к ним народов, считающихся наиболее древними и цивилизованными.
Созидающей активностью тюркоязычные народы отличались и в последующем. Об этом возвестили мир найденные при археологических раскопках памятники материальной и духовной культуры прототюркской поры, скифской (сакской) и гуннской эпохи, государств усуней, Кангюй (V-II вв. до н.э.), Кушанской империи (I-V в.н.э.), империи Торамана в Индии VI века. В завоеванных в свое время странах арабо-персидского, индийского регионов тюрки оставили высокохудожественные образцы архитектуры, живописи, поэзии. Опираясь на неопровержимую фактологию, исследователи указывают и утверждают значимость и весомость замеченной ими закономерности, согласно которой, приходя к власти в той или иной стране, тюрки всегда способствовали подъему ее экономики, культуры, науки, благосостояния народов. Ныне известно всем, что средневековый Египет обрел могущество именно во времена правления тюрок-мамлюков, при султане Бейбарсе, родом из Кипчакии, что Индия пережила этап высочайшего расцвета при царствовании Бабуридов, потомков Тимура, основавших в этой стране Империю Великих Моголов и правивших Индией вплоть до английской экспансии, до середины XIX века. «Город мечты», город неподражаемой красоты Газни возвел в XI веке в Афганистане Махмуд Газневи, тюрок по происхождению. Величественной красотой потрясает воображение людей памятник культуры XV века, несравненный Тадж-Махал - «любовь тюрка, воспетая в мраморе». Примеров же подобных - множество.
В истории культурной самоидентификации тюркских народов существенную роль сыграл Тюркский каганат (VI-VIII вв.), в пределах которого были созданы грандиозные литературные памятники, высеченные руническим письмом на трехметровых каменных стелах. Именуемые в науке как «Памятник Кюль-тегина (Большая и Малая надписи)», «Надпись в честь Бильге-кагана», «Надпись в честь Тоньюкука» и т.д. они отличаются развитым художественным языком, богатой образной фактурой, высокими помыслами создавших их авторов. Эти памятники ценны своим свидетельством о кипучей духовной энергии древних тюрок, о высоком уровне их поэтического мышления, о сложившемся уже тогда литературном этикете, парадигматике художественных традиций. Но особенно важен факт, что данные образцы древнетюркского словесного творчества позволили значительно раздвинуть границы современных тюркских литератур, в том числе и казахской, определить с относительной точностью время их генезиса - 6-8 вв., хотя небезосновательны предположения и о более раннем их возникновении.
Древнетюркской эпохой называют период, начиная со II половины I тысячелетия по IX век, когда тюркоязычные народы, движимые «пассионарной» энергией, выдвинулись на авангардные позиции мирового социума и расселились по всей территории Евразии, образовывая одновременно или тотчас вослед за распадавшимися новые государственные объединения: первый Тюркский каганат, позднее разделенный на Восточно-Тюркский и Западно-Тюркский каганаты, Тюргешский каганат, Уйгурский каганат, а также государства киргизов, карлуков,

Мифология тюркских народов, к сожалению, не изучена с надлежащей полнотой, многие ее образцы безвозвратно утрачены. Причина все та же: европоцентризм, пренебрежительное отношение к духовному наследию восточных народов. Лишь в последние годы ученые пытаются устранить искусственно созданные в этой сфере лакуны и пробелы. Ряд ученых работает над восстановлением мифологических воззрений, мифо-религиозного пантеона тюрок, буквально по крупицам выуживая сведения из архаических литературных памятников, хроник других народов, фольклорных произведений, исторических сочинений, шежире и т.д. Среди ученых, продуктивно исследующих специфику мифотворчества древних тюрок, можно назвать А.М.Сагалаева, С.Г.Кляшторного, И.В.Стеблеву, Д.Банзарова, М.Аджи, С.Кондыбаева, А.Ю.Никонова и др.
Так было установлено, что в глубинах седой древности существовал свод священного писания древних тюрков, называемый «Алтун битиг» - «Золотая книга», или «Золотое писание». В этой книге были сконцентрированы мифы, повествующие о древней религии тюрок – тенгрианстве (религиозные мифы), о сотворении мира, вселенной, бытии всего сущего (онтологические мифы), о космосе, астральных телах (космологические), о происхождении человека и народов (генеалогические), о конце мира (эсхатологические), о душе и путях ее совершенствования (этические), о флоре и фауне, природных знамениях и явлениях и т.д. Диапазон мифологических воззрений и верований тюрков был чрезвычайно широк и многообразен и их отзвуки и воздействие по сей день ощущаются в созерцательной и созидательной деятельности современных тюркских народов.
На основании собранного большого количества научного и устно-вербального материала казахский исследователь С.Кондыбаев попытался приблизиться к более полной и точной реконструкции системы мифологических представлений казахов и в целом тюрков, исследователь А.Ю.Никонов – воспроизвести «Алтун битиг» в современной интерпретации. Кроме того, А.Ю.Никонов сообщает, что помимо вышеозначенной сакральной книги, среди тюрков имели хождение и другие книги божественного происхождения, «большие и ясные, как солнце»: «Ак битиг», «Сабыр битиг», «Ойрот битиг», «Книга мудрости» и др. Именно с этими книгами вели борьбу во время своего нашествия в Степь арабы, по словам Ч.Валиханова, «заклеймив их позорным именем войлочной книги». Как видим, тюркский менталитет стремились в корне перестроить и арабы, и последующие иноязычные завоеватели и колонизаторы. Конечно, после многовекового прессинга, физического, психологического, мозгового, сведений должно остаться в ничтожно малом количестве и потому труд ученых по сбору материала в этой области и его научной объективации можно назвать подвижническим, не притязающим на быстрый успешный результат. Однако именно подобного рода труд признается потомками, высоко оценивается ими, так как благодаря ему сохраняется в знаках-письменах – в осязаемой форме народная память о прошлом.
Исследования вышеотмеченных ученых позволяют нам привести выборочно мифы, наиболее важные, наиболее репрезентативные, необходимые для правильного уяснения и освоения в последующем литературных текстов, зафиксированных древним тюркским письмом. В небольшой книге А.Ю.Никонова представлена модель генеалогического древа древнетюркских божеств и разворачиваются мифы по трем темам: о возникновении мира и человека, священной истории и кончине мира.

Арабская экспансия внесла кардинальные изменения в бытие тюрков, утвердив здесь в качестве официального языка арабский язык, в сознании же народов новую религию – ислам. Бесспорно, тюрками предпринимались неоднократные попытки освобождения своих земель, некоторые области охватывали восстания, завершавшиеся безрезультатно, но в целом между арабскими и тюркскими народами сложились довольно спокойные и гармоничные взаимоотношения, ибо у них оказалось много общего как в строе жизни, так и в образе мышления, но самое главное сходство обнаружилось в области вероисповедания. Тюрки, как и арабы, исповедовали веру в единого Бога, Тенгри – одну из первых монотеистических религий мира. Под давлением и в результате миссионерской деятельности, но в основном добровольно тюрки приняли ислам, который обрел в их сознании черты дуализма, или, как проницательно заметил Ч.Валиханов, форму двоеверия. Тюркские народы не отказались, не отвергли напрочь каноны родной религии, они сумели адаптировать ее в новой конфессиональной системе, внеся в последнюю специфические черты тенгрианства.

Таким образом, начиная с VIII века, на всей территории Передней и Средней Азии, Северной Африки и Юго-Западной Европы устанавливается господство Арабского Халифата. Арабизации и исламизации подвергаются все социально-политические структуры и культурные сферы захваченных стран и областей, Коран как священная книга мусульман способствует образованию единого, надплеменного, арабского языка и распространению его по обширнейшему ареалу покоренных стран и народов.

Став неофитами новой религии в ее специфической форме, следуя кодексу религиозно-этических норм и предписаний, заповедей, предложенных Кораном, тюрки активно включились в строительство нового социо-универсума, в формирование своего микро- и макрокосма, используя, как и другие входящие в сферу влияния ислама народы, в качестве культурного койнэ арабский язык. Период с IХ по ХII вв. явился для исламизированных народов важной вехой в истории их духовного развития. В этот период совместными усилиями слагается знаменитая «мусульманская культура», в контексте которой творила звездная плеяда деятелей культуры и науки, оставившая миру непревзойденное художественное и научное наследие. Тюрки аль-Фараби, Ибн Сина (Авиценна), аль-Бируни, Ю.Баласагуни, М.Кашгари, Ахмед Югнеки, Ходжа Ахмед Яссави, Сулейман Бакыргани, как и арабы, персы, таджики аль-Маарри, аль-Газали, Фирдоуси, Рудаки, Омар Хайям и др., способствовали расцвету «мусульманского Ренессанса», вознесли к небывалым высотам поэтическую и научно-философскую мысль классического Востока.
Но если Абу Наср аль-Фараби, Ибн Сина, аль-Бируни творили на арабском языке и длительное время считались ярчайшими представителями арабской культуры, то такие крупнейшие деятели ХI-ХII вв., как Юсуф Баласагуни, Махмуд Кашгари, Ахмед Югнеки, Ходжа Ахмед Яссави, Сулейман Бакыргани создавали свои произведения уже на тюркском языке. Обращение к родному языку стало возможным в результате крушения власти арабского Халифата и перехода управления страной в руки местной аристократии. Арабский язык лишился статуса государственного и как следствие возникли благоприятные условия для развития собственно тюркского литературного языка. Историки отмечают, что в этот период усилился процесс этностановления тюркских народов, на основе которого позднее выделились казахи, узбеки, уйгуры, кыргызы и др. Как самостоятельные национальные формирования, выявились «тенденции развития локальных языковых групп и вариантов тюркского этноса». Однако это не помешало им создать на доступном всетюркскому сообществу языке знаменитые произведения – «Благодатное знание» Ю.Баласагуни, «Дар истины» А.Югнеки, «Словарь тюркских языков» М.Кашгари, «Книгу мудрости» Ходжа Ахмеда Яссави и др. И вместе с тем несмотря на стремление к возрождению и утверждению собственного языка и художественных традиций, тюркоязычная литература не желала находиться в самоизоляции и поэтому не порывала контакты с литературами других народов Востока, особенно с арабской и персидской. Как и прежде, художники продолжали творчески использовать различные поэтические жанры и приемы, привнесенные извне образы, мотивы, идеи, подвергая их художественным обработкам и метаморфозам. Касыда, газель, рубаи, месневи, дастаны, назира, аруз – лирические формы, традиции, системы стихосложения классической поэзии Востока – прочно вошли в жанрово-стилевой и эстетический комплекс тюркоязычной литературы и получили дальнейшую огранку под пером известных мастеров слова.

Межлитературные связи возросли и укрепились особенно в середине Х века – в период образования тюркского государства во главе с династией Караханидов, сменивших в Средней Азии иранскую династию Саманидов. Поскольку пришедшие к власти тюрки были мусульманами, смена властей не повлияла радикально на существующий в этом регионе социально-политический строй, не вызвала волну народных возмущений, не отразилась крайне негативно на развитии культурной жизни подчинившихся народов. Напротив, отличавшиеся глубокой образованностью тюркские правители уделяли огромное внимание духовному созиданию и созерцанию, вкладывали большие средства для подъема архитектуры, литературы,
искусства, медицины, астрономии, математики, философии, выступали в роли меценатов, покровительствуя одаренным творческим личностям, и более того – сами писали стихи на персидском и родном языках. В стране процветал билингвизм с некоторым перевесом персидского языка, влияние мусульманской культуры оставалось, как и прежде, весомым, но тюрки тем не менее сохранили свой язык, свои ментальные особенности, самобытный взгляд на мир. Большая заслуга в том принадлежит крупным деятелям тюркоязычной литературы, движимым благородной
мыслью вернуть соотечественников, оторвавшихся вначале по принуждению, затем в силу инерции, в лоно родной речи. Так, вдохновенный Юсуф Баласагуни, после крушения арабо-персидской экспансии одним из первых высоко поднимает знамя родного языка и, подчеркивая собственную «первооткрывательскую миссию» в этом деле, гордо заявляет в своей поэме «Кутадгу билиг»:
Я зов обращаю к идущему следом ,
О тот , кто начнет эту книгу читать ,
Познаешь ты тюркских речей благодать .
Паслось слово тюрков оленем нагорным ,
А я приручил его , сделал покорным …

Арабо-персидские источники свидетельствуют, что аль-Фараби родился в 256-257 годах хиджры, по современному летоисчислению – в 870 году близ города Отрара, что располагался у слияния рек Арысь и Сырдарья, в семье знатного кипчакского военачальника. Первоначальное образование аль-Фараби получил в медресе своего города – Отрара-Фараба, искони славившегося высокой культурой и духовностью. Несомненно, что значительную часть юности аль-Фараби провел в стенах его знаменитой библиотеки, которая своим богатством и разнообразием книжного
арсенала привлекала многих и многих ученых Востока. Думается, не случайно аль-Фараби выбрал стезю научного деятеля, не последовав стопам отца-военачальника. Уничтоженная впоследствии во дни Отрарской катастрофы – монгольского нашествия библиотека хранила тайны мироздания, которые вызывали жгучий интерес начинающего ученого, будоража, неумолимо притягивая его исследовательскую мысль. К тому же источники гласят, что в Мавераннахре издревле детей обучали различным ремеслам и наукам с пяти лет. Возможно, уже тогда в детстве под бережным и внимательным присмотром наставников он почувствовал непреодолимую тягу к знаниям.
Закончив в родном городе первую ступень образования, молодой Абу Наср в поисках знания отправляется в далекое путешествие – в Месопотамию, бывшую тогда культурным и духовным средоточием мусульманского мира. По дороге он останавливается на некоторое время в Самарканде, Бухаре, Шаш (Ташкент), где основательно пополняет багаж своих знаний. С этой же целью он посещает и живет в городах Ирана – в Мешхеде, Нишапуре, Рее, Исфахане, знакомится с культурой и достопримечательностями этой страны. И только затем он прибывает в Багдад,
который, по словам известного ученого-востоковеда В.В.Бартольда (1869-1930), являлся в те времена центром притяжения лучших умов мусульманской культуры; сюда в ту пору из Антиохии перемещается греческая наука, сюда съезжаются из всех уголков Ближнего Востока и Средней Азии именитые литераторы и ученые. В надежде усовершенствовать свои знания в Багдад, в крупнейший центр восточного просвещения и образования, приезжает и Абу Наср из далекого Фараба.
В Багдаде в те годы жили и трудились известные ученые Йуханна бин Хайлан, Абу Башр Матта, Абу Бакир бин Сираж. Аль-Фараби знакомится с ними и обучается медицинским наукам и логике у Йуханна бин Хайлана, астрономию познает с помощью Абу Бакира бин Сиража, который в свою очередь учится у него логическому мышлению. Тесное общение со старейшим философом Абу Башр Матта бин Йунисом раскрывает перед ним причудливый мир философии, логики,
учение Платона, Аристотеля и других древнегреческих мыслителей. Между тем следует заметить, что современный мир обязан именно арабоязычному Востоку тем, что духовное и интеллектуальное наследие древних греков не исчезло под пылью веков и возвращено благодаря неустанной деятельности по его возрождению известных представителей мусульманской культуры. В их ряду находился Абу Наср аль-Фараби. Абу Наср аль-Фараби не только учится, пополняет свои знания, одновременно он пишет труды по логике, астрономии, музыковедению. К тому времени, по свидетельству Ибн Халликана, он становится крупным ученым, его слава как непревзойденного философа распространяется по всей мусульманской вселенной, а затем и в ученом мире Европы. Ни один философ не мог подняться к
высотам мудрости и знаний, какими обладал аль-Фараби. Знаменитый Абу Али ибн Сина (Авиценна, 980-1037) признает, что достиг известности благодаря трудам аль-Фараби, на которые он опирался при создании своих талантливых произведений. Ему же принадлежит рассказ о том, как не удавалось ему даже при многократном чтении постичь смысл «Метафизики» Аристотеля. И только случайная встреча с книгой аль-Фараби, разъясняющей, комментирующей «Метафизику», помогла Ибн Сине понять и освоить не поддававшийся его разуму труд древнегреческого
философа. «Я был страшно обрадован и благодарил бога за находку, - пишет Ибн Сина, - и на радостях на следующий же день раздал беднякам милостыню».
Абу Наср аль-Фараби изучил и освоил не только латынь, санскрит, арабский, греческий, персидский, тюркский языки. Он знал их множество и в том числе тайные, дворцовые, гласят легенды. Одну из этих легенд мы передаем в изложении казахского писателя Ануара Алимжанова:
«…Правитель Халеба султан Сайф аль-Дулат восседал на самом почетном месте среди ученых и поэтов, когда пришла весть о том, что во дворце появился Мухаммед аль-Фараби. Правитель приказал ввести мудреца, чье имя ему было знакомо.
Абу Наср Мухаммед аль-Фараби вошел в зал без поклона. Все умолкли.
- Прошу вас сесть, - пригласил повелитель.
- О великий повелитель, где мне сесть? – спросил гость.
- Здесь каждый выбирает себе место по достоинству, - ответил султан.
Мухаммед аль-Фараби подошел к султану и попросил его потесниться. Телохранители владыки насторожились. Султан освободил место для гостя и успокоил слуг.
- Если он действительно великий мудрец, то мы простим. Если нет – будет наказан. Храните терпение, - сказал он им на тайном, на неизвестном для подданных языке.
- Правда ваша, мой покровитель. Терпение всегда было уделом мудрых и сильных, - улыбнулся Мухаммед аль-Фараби.
- Как вы разгадали тайну наших слов? – спросил его Сайф аль-Дулат.
- Я знаю семьдесят языков, - ответил Мухаммед аль-Фараби.
- Вам первое слово, мой Учитель. Мы – внимание, - правитель умолк. Старец начал свой рассказ…»
Этот тайный язык, устанавливают исследователи, был курдский, и языком своей матери, курдянки, иногда изъяснялся Сайф аль-Дулат (в иных источниках – Сайф ад-Даула) со своими приближенными, когда не хотел быть понятым другими.
С тех пор султан Сайф ад-Даула с глубоким почтением относился к великому ученому, с неподдельным интересом он внимал суждениям его и любил слушать и читать его стихи.

ЮСУФ БАЛАСАГУНИ
Известный поэт, философ, ученый-энциклопедист, государственный деятель ХI века. Автор ряда научных трудов и поэтических произведений, но до наших дней дошла единственная его поэма «Кутадгу билиг» или «Благодатное знание», прославившая его на века. К сожалению, наша наука располагает только теми сведениями о биографии Юсуфа Баласагуни, которые крупицами разбросаны в различных частях поэмы: в двух предисловиях, написанных в стихах и в прозе и введенных в его структуру, как предполагается, последующими переписчиками, а также в трех завершающих главах. Исходя из этих данных, можно установить, что поэт родился предположительно в 1015-1016 гг. в столице государства Караханидов – в городе Баласагун (иное его название – Кузорда). Точное месторасположение города ныне невозможно определить с максимальной точностью, но, по мнению В.В.Бартольда, находился он, вероятно, в Семиречье на побережье реки Чу, неподалеку от современного города Токмак. Согласно традиции тех времен, аналогично тому, как Абу Наср, его предшественник, гениальный ученый-мыслитель рубежа IХ-Х вв (см.выше), получил нисбу аль-Фараби, что означает из города Фараб, Юсуф наделяется нисбой «Баласагуни» – из Баласагуна. Традиция называть известных личностей именами городов и селений, откуда они родом, была широко распространена как в восточном, так и в европейском регионах – отсюда Александр Македонский (из Македонии), Солон Афинский (из Афин), Анахарсис Скифский (из Скифии), Махмуд Кашгари (из Кашгара), Фома Аквинский (из Аквианта), Эразм Роттердамский (из Роттердама) или же Аристотель Стагирит (из Стагира) и т.д.
Как сообщает сам Юсуф Баласагуни, поэму «Кутадгу билиг» он написал за довольно короткий срок – восемнадцать месяцев в 462 году хиджры, по современному летоисчислению – в 1070 году, в весьма зрелом возрасте – в лет пятьдесят или, как предполагают исследователи, пятьдесят четыре. Во всяком случае сам он в присущей для себя образной манере пишет следующее:
А мне пятьдесят, и немолод я телом,
Был вороном черным, стал лебедем белым .
Это собственноручное свидетельство о возрасте поэта и позволяет ученым датировать время его рождения 1015-1016 годами. По окончании поэмы Юсуф Баласагуни, следуя традиции тех лет, преподносит его в дар правителю страны Табгач Кара Богра хану, который, оставшись очень доволен прочитанным, возвышает поэта, наделяя его статусом «хасс хаджиб», тождественным нынешнему чину «государственного советника» или «великого везиря». Не случайно хан приближает поэта в качестве хасс хаджиба к государственным делам и управлению. Поэма красноречиво раскрывает все грани таланта Юсуфа Баласагуни, его поистине энциклопедические познания, компетентность во всех сферах жизнедеятельности общества. Он превосходно осведомлен в вопросах государственного управления, юриспруденции, религии, астрономии, военного дела, этики, морали, воспитания, различных областях науки, ремеслах и т.д. Он – настоящий кладезь знаний и подлинной сути интеллигент, за это столь высоко ценит его глава государства, сам глубоко просвещенный человек, и привлекает к решению проблем государственного масштаба. Потому его часто именуют Юсуф Хасс Хаджиб Баласагуни, добавляя к этому высокому придворному званию слово «улуг» - «великий»: улуг хасс хаджиб. Сам же поэт, отмечая, что ноша деятеля, идущего по стезе служения отечеству, нелегка, пишет:
Все знать и радеть обо всем до конца
Великий хаджиб должен в поте лица .
И если подумать , суть дел разумея ,
Служенье хаджиба – всех служб тяжелее .
Десять незаменимых качеств должны быть присущи хаджибу и в особенности тому, «кто быть всем хаджибам главою пригоден» - хасс хаджибу. Юсуф Баласагуни настоятельно советует обладателю этого звания опираться в своей деятельности именно на эти качества:
Хаджиб должен десять достоинств иметь :
И оком , и слухом , и сердцем владеть ,
Быть мудрым и статным , красивым и ладным ,
Разумным и мудрым , и делу – радеть !» -
и тогда несомненен позитивный результат. Судя по поэме, Юсуф максимально соответствовал этим критериям. Он органично сочетал в себе талант, интеллект, жизненный опыт и десять перечисленных свойств, позволившие ему блестящим образом реализовать себя в качестве администратора, ученого и поэта – автора поэтического памятника, возвеличившего его навсегда.
« Кутадгу билиг ». Язык поэмы , исследование .
В свое время поэма получила мировое признание, об этом также имеется авторское свидетельство. Поэма была распространена и известна во всех активно функционировавших в то время государствах и каждый народ дал ей свое название: так, в арабских странах книгу назвали «Зийнатул-умаро» («Украшение властителей»), в Иране – «Шахноме туркий» («Шахнаме тюрков»), в стране Чин (Северный Китай) – «Адабул мулик» («Свод благочиний»), в стране Мачин (Южный Китай) «Айнкул мамлакат» («Радетель держав»), в Туране – «Кутадгу билиг» («Благодатное знание»). Во всех этих номинациях прослеживается единодушие во мнении о том, что поэма всесторонне раскрывает одну из важнейших проблем общественного устройства – искусство управления таким сложнейшим механизмом, как государство. Не случайно поэтому:
Владыки Востока и беки Мачина ,
И все мудрецы в этом мире – едино
Почли эту книгу своим достояньем
Хранили в казне ее с ревностным тщаньем.
Дарили ее по наследству – заветом ,
От всех посторонних держа под запретом .
В поэме также содержится сведение о том, что данное произведение - первая книга, написанная на тюркском языке, что автору удалось «приручить» его, сделать полезным народу. Он пишет:
Да , книг у арабов , таджиков немало ,
А нашею речью сия – лишь начало .
И это вполне оправданно, поскольку, как мы выше отмечали, в то время весь среднеазиатский регион был охвачен массовой арабизацией и тюркскому языку как следствие не стало места по солнцем. Поэт, пользуясь политическими переменами в стране, прорывает языковую блокаду и представляет миру один из первых и совершенных образцов тюркского литературного языка:
О ты , кто начнет эту книгу читать ,
Познаешь ты тюркских речей благодать , -
убежденно заявляет Юсуф Баласагуни.
Между тем среди ученых развернулась активная дискуссия по поводу языка поэмы, его принадлежности к конкретной тюркской народности. Так, известный тюрколог С.Е.Малов выразил уверенность в том, что поэма написана на древнеуйгурском языке, А.М.Щербак – на карлукском, Г.В.Благова, опираясь на лингвистический анализ, отнесла к разряду карлуко-кипчакскому, А.Н.Кононов – к карлуко-уйгурскому, Э.Р.Тенишев – к языку караханидскому, бограхановскому, турецкий ученый А.Дилашар – к караханидо-тюркскому и т.д. Но как бы там ни было, следует знать, особенно в ответ на настоятельные утверждения об уйгурском происхождении Юсуфа Баласагуни, что люди, населявшие государство Караханидов, как отметил
в свое время В.В.Бартольд, не считали себя уйгурами и поэт нигде не указывает на то, в предисловии же сказано, что поэма написана «на бограхановском языке, тюркскими словами». И это главное свидетельство. Поэтому правильна, правомерна позиция тех исследователей, что утверждают о формировании и функционировании на огромной территории Караханидской державы общего для всех населявших ее тюркских народов литературного языка, на котором и создана поэма. Подтверждает данную точку зрения и такой, казалось бы, незначительный факт: при раскопках города Сарайчика был найден датируемый ХIII веком глиняный кувшин со стихотворной надписью из поэмы «Кутадгу билиг». Таким образом, следует вывод, что поэма написана на едином для того времени, всеобщем литературном языке – своего рода койнэ, доступном и понятном любому грамотному человеку тюркского происхождения.
До наших дней дошли три варианта рукописи «Благодатного знания». Первый – венский, назван по нынешнему местонахождению, по месту переписки в 1439 г. в городе Герате его именуют иногда гератским, хранится в королевской библиотеке в Вене. Написан он тюркским или, как принято называть, уйгурским алфавитом. Судьба этой рукописи довольно интересна: в свое время из Герата она попала в Токат (Турция), затем в 1474 году в Стамбул. Через триста лет, в 1796 г. известный австрийский ученый Иосиф фон Хаммер-Пургшталь, находившийся с дипломатической миссией в Стамбуле, приобретает эту рукопись и дарит ее Венской Королевской библиотеке. Впервые издал ее в 1870 г. в г. Инсбрук венский ученый Г.Вамбери, в 1890 г. – русский ученый В.В.Радлов.
Второй – каирский вариант, зафиксирован арабским шрифтом. В 1896 г. его обнаружил среди книг редкого фонда одной из библиотек Каира немецкий ученый Б.Мориц. Позднее копию рукописи для Азиатского музея Петербургской Академии наук заказывает и публикует В.В.Радлов.
Третий – наманганский, также написан арабским письмом и считается самым полным вариантом «Кутадгу билиг». Интересно, что здесь имена главных героев даны в арабо-казахском прочтении – Адил (Справедливость), Даулет (Счастье), Акыл (Ум), Канагат (Непритязательность), а не на древнетюркском языке. Находит эту рукопись в 1913 г. А.З.Валидов в Намангане. Хранится в Институте востоковедения имени Абу Райхана аль-Бируни АН Республики Узбекистан.
Перевод на узбекский язык осуществляет и публикует К.Каримов (1971, 1972), на русский – Н.Гребнев и С.Н.Иванов (1971, 1983), на казахский язык поэму переводит и издает казахский ученый и поэт Аскар Егеубаев (1986).
Приоритет в научном исследовании поэмы и публикации отдельной ее части в журнале «Азия» в 1823 г. принадлежит французскому ученому Амадесу Жоберу.
В исследование и изучение поэмы серьезный вклад внесли известные ученые А.Н.Кононов, С.Е.Малов, Е.Э.Бертельс, А.Валиева, К.Каримов, С.Муталлибов, А.Зияи, А.Егеубаев и др...
Книгу Жетписбаевой Б.А. «Древнетюркская литература» можно скачать здесь: http://ebooks.az/book_AE6x3Dno.html
Shibizhi fon Purch 13.07.2017 00:52:04
Сообщений: 563
ИЗ ТЮРКСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ЮСУФ БАЛАСАГУНИ (около 1018-1086)
БЛАГОДАТНОЕ ЗНАНИЕ

фрагмент
….......................................
Внемли, что сказал Богу преданный муж,
Благой, чистоты неизведанной муж:
"Все тайны души я открою тебе,
Я предан своею мечтою тебе.
Господь, ты мне - помощь, отрада отрад,
Молюсь я, забыв все мирское, тебе!"
Для мира иного сей мир тебе дан:
Не бросишь сей мир - и в ином ты не ждан.
От этого мира свой лик отврати,
Тогда лишь иной мир дано обрести.
А ежели мыслишь ты лишь о мирском,
Как будет тобой мир грядущий иском!
Опасен сей мир, и глоток его – яд,
Ищи непорочных и чистых услад!
Мечты о мирском навсегда позабудь,
Найдешь ты в грядущее праведный путь.
Всю правду об этом узнай, Огдюльмиш,
Я все расскажу тебе, ты - да услышь!
Четыре преграды сломить не сумел -
Не сделаешь ты четырех своих дел.
Пока мир соблазнов тобой не забыт,
Тебе мир грядущий навеки закрыт.
Пока ты, о брат, не покинул людей,
О верности Богу и думать не смей.
Пока ты страстям не сломаешь хребет,
Вовеки дорог тебе к истине нет.
Стремленье к соблазнам в душе уничтожь,
Тогда лишь и к богу любовь обретешь.
Сей мир - лишь темница для всех мусульман,
Не жди его благ, избегай его ран.
Смири свою плоть, не потворствуй страстям,
Тогда лишь твой путь будет ровен и прям.
Напрасно не трать быстротечные дни,
Запомни: вовек не вернутся они.
Зря жизнь пробежит - муки ждут впереди.
А жизнь ты загубишь - второй и не жди!
Мудрец, чьи познания - море, изрек,
Он тих был и скромен, а сердцем – высок:
"Кочуя меж селами из края в край,
Кочевью заранее путь выбирай.
Блажен, кто заране к кочевью готов:
Цветет его взор от успешных трудов.
Но ложью не тешься: спеши, не спеши,
Конец всех кочевий - в безвестной глуши.
И - бек ли ты, раб ли - беспечным не будь:
Не вечен ты, смерть преградит тебе путь.
Живи восемнадцать ли, тысячу лет -
Ты смертен, - оставь по себе добрый след!
И нищ ли ты, беден, имущ ли, богат,
А жизнь твою дни без остатка съедят!
Да будь ты величьем взнесен до небес,
А смотришь - под черной землею исчез!
И кто бесполезную жизнь проживет,
Тот сам себя сжег, он - бесчувственный скот!
Кто телом здоров, а тщетою объят,
Нелепа вся жизнь его жалкая, брат.
О брат, не печалься печалью моей,
Горюй о себе, о себе слезы лей.
Тщета сего мира страшней западни:
Заманит и хлопнет, - к приманке не льни.
И если тебе счастья вдоволь дано,
Не верь его ласкам: не вечно оно.
….....................................................
(Перевод С.Н. Иванова)

НИЗАМИ ГЯНДЖЕВИ (1141-1203)
О ты, равнодушный к своей же судьбе,
Подобный ослу иль быку на пастьбе,
До глуби, где солнцевращения свет,
До круга лазурного — дел тебе нет.
Тем делом, мол, знающий ведает пусть.
Невежде — о мире какая же грусть?
Вставай, потрудись, позабывши про сон,
Над делом, которому ты посвящен!
Забвенно уснул, а засада вокруг.
Не так поступили бы мудрые, друг!
Глаза подними и предвидеть сумей
Беду и своё слабосилье пред ней.
Твой разум забывчивым стал стариком,
Пока тебя вспомнит — сам вспомни о нём.
Не будь у тебя благородства ума,
Забыла б тебя даже память сама.
За разум Мессию схватись же рукой.
Ослом не тони в этой грязи мирской.
Пойдёшь путём разума — свет обретёшь,
А нет — так чего ж у дверей его ждёшь?
Не дай пьянить разум — опору свою.
Кидают ли сокола в корм воробью?
(Перевод М. Борисовой)

ПУР-ГАСАН — ГАСАНОГЛЫ ИЗЗЕДДИН (1272-1348)
Ты душу выпила мою, животворящая луна!
Луна? Краса земных невест! Красавица, вот кто она!
Мои идол! Если я умру, пускай не пенится графин.
Какая пена в нем? Огонь. Он слаще красного вина.
От чаши, выпитой с тобой, шумит у друга в голове.
Какая чаша? Страсть моя. Любовь — вот чем она полна.
Царица! Сладкой речью ты Египту бедами грозишь:
Все обесценится, падет на сахарный тростник цена.
Покуда амбра не сгорит, ее не слышен аромат.
Какая амбра? Горсть золы. Какой? Что в жертву предана.
С младенчества в душе моей начертан смысл и образ твой.
Чей смысл? Всей жизни прожитой. Чей образ? Сбывшегося сна.
Гасан-оглы тебе служил с той верностью, с какой умел.
Чья верность? Бедного раба. Вот почему любовь верна!
(Перевод П. Антокольского)

АВХАДИ МАРАГАИ (1274-1338)
Владыка могучий, услышь голос тленный!
Ты сведущ о том, кто создатель вселенной?
Ты будь справедливым, ученым ты будь —
Откроешь тогда ко вселенной ты путь.
Владыка, чей друг справедливость и разум,
Во веки веков не споткнется ни разу.
Ты сильных увидишь — с дороги сойди,
И силой пред слабым не хвастайся ты:
Коль сильный — собака, то волком он станет,
А слабый — он из-за угла тебя ранит.
Не хмурь от печали и гнева бровей
Ни крови, ни слез, берегись, не пролей…
(Перевод Г. Асанина)

ИМАДЕДДИН НАСИМИ (1370-1417)
Чтоб этот мир понять, им восхититься надо,
Чтоб свет любви познать, страдать в темнице надо,
И, если ты султан, а хочешь видеть бога,
С престолом и венцом тебе проститься надо.
(Перевод С. Северцева)

Из пустырей небытия был дух святой на свет явлен:
Неизреченное тая, в сиянье явных мет явлен!
Светило истины взошло в мельчайших блестках бытия,
И свет его осилил зло - был, солнцем обогрет, явлен.
Над вечностью подъемля стяг, "Я - истина!" - воззвал Мансур -
Земле и небу вечных благ нетленный был завет явлен.
Благого лика естество, ты - свиток истины самой:
Весь сущий мир из букв его - в покровы их одет — явлен.
О воссиявшее во мгле зеркало светлого чела,
Где, на каком еще челе, всей сущности отсвет явлен?
Свет, бывший тайным, не угас: любовью ангелов храним,
Он праведникам был не раз в награду за обет явлен.
О чтущий идолов! Усвой величье господа, прозри:
Господней волей идол твой, как и любой предмет, явлен!
Отшельник, жаждущий постичь ниспосланного слова суть!
Внемли тебя зовущий клич: желанный миг бесед явлен.
О ты, кто ханжеству радел, - живущий ложью лицемер!
Каков итог свершенных дел, таков им и ответ явлен.
О шах, погрязший в злых делах на бренном троне бытия!
Едва услышишь слово "шах" - глядишь, и мат вослед явлен!
Хвала творцу! Он не суров к мужам обета и любви:
Им без зароков и постов всевышнего совет явлен.
Дар истины из двух миров просил смиренно Насими -
И был услышан страстный зов: тот дар, что им воспет, явлен!
(Перевод С. Иванова)

В меня вместятся оба мира, но в этот мир я не вмещусь.
Я — суть, я не имею места, и в бытие я не вмещусь.
Все то, что было, есть и будет, — все воплощается во мне.
Не спрашивай. Иди за мною. Я в объясненья не вмещусь.
Вселенная — мой предвозвестник, мое начало — жизнь твоя.
Узнай меня по этим знакам, но я и в знаки не вмещусь.
Предположенья и сомненья — всего лишь путь к тому, чтоб знать.
Кто истину узнал, тот знает — в предположенья не вмещусь.
Поглубже загляни в мой образ и постарайся смысл понять.
Являясь телом и душою, я в душу с телом не вмещусь.
Я — жемчуг, в раковине скрытый. Я — мост, ведущий в ад и рай,
Так знайте, что с таким богатством я в лавки мира не вмещусь.
Я — тайный ключ всех тайных вкладов, я — очевидность всех миров,
Я — драгоценностей источник — в моря и недра не вмещусь.
Хоть я велик и необъятен, но я — Адам, я — человек,
Хотя я сотворен вселенной, но и в нее я не вмещусь.
Я сразу — время и пространство, мир изнутри и мир извне,-
И разве никому не странно, что в них я тоже не вмещусь?
(Перевод К.. Симонова)

АЛИШЕР НАВОИ (1441-1501)
Стихам я отдал радость вешних лет,
И летних кущ моих тюльпанный цвет,
И осени печально-желтый свет,
И зимний вечер, что от снега сед.

Скажу тебе: средь выродков земных
В особенности три породы гадки —
Безмозглый шах, скупой богач,
Ученый муж, на деньги падкий.

Невежда в страхе жизнь провел:
Боялся он учиться слову.
И в результате, как осел,
Влачил свой век от рева к реву.

Не позволяй льстецам себя завлечь:
В корысти все негодники едины.
Беседуя, цени не чин, а речь:
Неважно, кто сказал, важны причины.
(Переводы С. Иванова)

МУХАММАД ФИЗУЛИ (1483-1556)
Падишах золотой земли подкупает людей серебром,
Он готовит полки для захвата другой страны,
Сотней козней и хитростей он побеждает ее,
Но и в этой стране нету радостей и тишины.
И в тот гибельный час, когда рок совершил поворот,
Гибнет сам падишах, и страна, и миллионы людей.
Посмотри: это я властелин, дервиш, сильный войсками слов,
Громоносное слово — источник победы моей.
Видишь, каждое слово моё— великан, что из истины силу берёт,
Если слово захочет, будут море и суша покорны ему.
И куда б я его ни послал, слову чужды почёт и казна;
Слово, взявши страну, никого не заточит в тюрьму.
Все стихии вселенной слово моё не сотрут,
Не раздавит его колесо вероломной судьбы.
Пусть властители мира мне не даруют благ;
У меня в голове есть корона скромной моей резьбы.
Я свободен во всём! Кто б ты ни был, слушатель мой,
Ты не должен за корку хлеба преходящему быть слугой.
(Перевод В. Луговского)

МИРЗА ШАФИ ВАЗЕХ (1794-1852 )
Над миром глупость властвует, и это
Для всех столетий общая примета.
С ней не воюет ни один закон,
Хоть в рубище, хоть в шелк она одета.
Но в мир, где правит глупость, как судью
Порою посылает Бог поэта.
Не только для того, чтобы он пел,
Как птица на ветвях в разгаре лета,
Но чтобы в царстве глупости и тьмы
Он был носителем ума и света.
(Перевод Н. Гребнева)
Shibizhi fon Purch 13.07.2017 00:53:45
Сообщений: 563
Немного информации о человеке, который в свое время занимался сравнительным изучением фольклора народов Азии и Европы (в том числе, древнетюркского, и его влиянии на эпические произведения всех народов Европы):
ГРИГОРИЙ НИКОЛАЕВИЧ ПОТАНИН (1835–1920) - путешественник, географ, этнограф, филолог-фольклорист, общественный деятель, сыгравший исключительную роль в культурной жизни Сибири; почетный гражданин трех сибирских городов - Томска, Красноярска и Омска. Родился в казацкой станице на берегу Иртыша. Его отец был разжалован из есаулов в рядовые казаки и разорился, Григорий Николаевич жил у своего дяди, командира полка на Иртышской линии, богатого коннозаводчика. В 1852 г. окончил Кадетский корпус в Омске. Стал сотником и в последние годы службы в Омском архиве занимался разбором старинных актов о российской колонизации Сибири. В 1858 г. Г.Н.Потанин вышел в отставку и приехал в Томск, здесь он общался с ученым-анархистом М.А.Бакуниным и ученым-губернатором Озерским. В 1859 г. отправился в Петербург, где слушал лекции на естественном отделении физико-математического факультета университета. Здесь Г.Н.Потанин организовал и возглавил землячество студентов различных вузов, приехавших из Сибири. Они руководствовались идеями областничества, распространявшимися в лекциях Костомарова и Щапова. Университетские события 1861 г. неожиданно прервали дальнейшую работу сибирского землячества. 20 декабря 1861 г. университет был закрыт, а Г.Н.Потанин, вместе со многими другими студентами, арестован, а через два месяца уехал в Омск.
В 1864 г. Г.Н.Потанин переселяется в Томск, где работает в качестве секретаря Статистического комитета. Именно здесь ученый возглавил культурно-просветительскую и научную деятельность по изучению Сибири и распространению этих знаний, выдвигал идеи о больших гражданских свободах, гласности, развитии земства и нового судопроизводства, поощрении промышленности и равных правах для коренных народов. Все это было неверно воспринято официальной властью. Весной 1865 г. Г.Н.Потанин, Н.М.Ядринцев, С.С.Шашков и др. были арестованы по делу о «сибирском сепаратизме», названному «делом об отделении Сибири от России и образовании республики, подобно Соединенным Штатам», и провел 5 лет на каторжных работах. На каторге и в ссылке Г.Н.Потанин продолжал заниматься научной деятельностью, лишь в 1874 г. он был полностью помилован с возвращением всех прежних гражданских прав.
Вернувшись в Петербург, ученый составлял дополнения к третьему тому «Землеведения Азии» К.Риттера под редакцией П.П.Семенова. Затем он отправился в экспедицию в Северо-Западную Монголию (1876-1877), собранные в ней материалы были обобщены в двух томах «Очерков Северо-Западной Монголии». Новое путешествие в Монголию и Туву (1879–1880) дало материал еще для двух томов. В 1883-1886 г.г. Г.Н.Потанин совершил экспедицию в Срединный Китай, в провинцию Гань-су и Ордос и на окраины Тибета. В 1892-1893 г.г. он отправляется в Северный Китай, Восточный Тибет и Центральную Монголию, а в 1899 г. - на Большой Хинган.
Путешествуя по Центральной Азии, Г.Н.Потанин собирал фольклор и исторические предания местных народов. В своих этнографических исследованиях он использовал сравнительный метод, сопоставляя сказания различных народов и стараясь выявить параллели или культурные влияния одних этносов на другие. Блестящим и очень интересным по богатству сопоставляемого материала стало исследование о «Восточных мотивах в средневековом европейском эпосе». Эта работа была этапной в создании Г.Н.Потаниным самостоятельных концепций, посвященных проблемам восточного фольклора и восточной культуры вообще, процессам ее взаимодействия с культурой Запада. В ней он сопоставляет тюркский эпос о Чингис-хане, Аттиле, Тахтамыше, Тамерлане и др., легенды бурятов с эпосами, сказками восточных и южных славян, финно-угров, хазар, карловингским эпосом и средневековой письменной литературой западно-европейских народов, популярными библейскими сюжетами, еврейскими легендами и т.д. В поисках народов, через которые происходила передача мифологических сюжетов, автор широко использовал фольклор дальневосточных, среднеазиатских народов, иранцев, этносов Кавказа и многих других. Особенно много исследователь приводит сопоставлений с эпосом, бытовавшим у славянских народов, пограничных между Востоком и Западом, например, о Еруслане Лазаревиче, Иване Годиновиче, Илье Муромце, Чуриле Пленковиче, изучает параллели знаменитой Голубиной книги, легенд о прениях о вере и сотворении мира.
В этой работе исследователь придерживается идеи о единстве средневекового западного и восточно-ордынского эпоса, распространяемой и на эпос западной Европы. Автор объясняет заимствования фольклорных сюжетов древнейшими контактами представителей Европы и Азии, Великим переселением народов с Востока на Запад и локальными миграциями отдельных племен. Давая богатейший сравнительный материал, и указывая явные заимствования и параллели, автор не стремится выявить механизмы заимствований, обозначая лишь главную тенденцию: движение мифологических сюжетов с Востока на Запад.
Труд Г.Н.Потанина подчеркивает важное влияние сибирских и центрально-азиатских народов в развитии мировой культуры. Эта и другие книги Г.Н.Потанина обострили интерес русского общества к культуре и истории Востока, именно под их влиянием формировалось мировоззрение Н.К.Рериха и других деятелей русской культуры, обративших свои взоры на Восток.
Источник: http://www.rusbibliophile.ru/Book/Potanin_G_N__Vostochnye_motivy_

Григорий Николаевич Потанин пришёл к выводу о том, что схожесть западных, в том числе и европейских, и восточных эпосов объясняется древнейшими контактами между Востоком и Западом и Великим переселением народов с Востока на Запад. Таким образом, он еще в 19 веке аргументированно доказал как минимум несомненное влияние сибирских и центрально-азиатских народов на развитие мировой культуры. К сожалению, этот интереснейший труд Г.Н. Потанина с тех пор не переиздавался.
Потанин Г.Н. Восточные мотивы в средневековом европейском эпосе. С 10 рисунками в тексте. М., Географическое отделение Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, на средства, пожертвованные Ю.И.Базановой, 1899. Х, 893, [2] с., с илл. 22,9 х 15,3 см.
Скачать книгу можно здесь: http://www.twirpx.com/file/425285/
Shibizhi fon Purch 18.07.2017 00:37:00
Сообщений: 563
КНИЖНЫЕ ПОЛКИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ
После нескольких лет забвения, пишет Times, в британские дома возвращаются книжные шкафы и полки. Два года назад торговые сети уже было поставили на них крест: в стране стремительно набирали популярность электронные книги, для которых, как известно, книжные полки не нужны.
Однако к британцам неожиданно вернулось стремление поразить друзей своими домашними библиотеками, и книжная мебель разлетается как горячие пирожки.
В Британии даже появилась мода на "шелфи" (от слова shelf - полка): пользователи соцсетей активно постят фотографии своих полок с книгами.
Магазины, торгующие мебелью, сообщают о внушительном росте продаж книжных полок.
Популярный в Лондоне магазин Heals сообщил, что продажи полок в этом году выросли на 47%. Продажа самых популярных полок из мангового дерева магазина John Lewis за год подскочила на 224%.
Одна из причин, по словам специалистов, - мода на свободную планировку квартир, где книжные полки могут использоваться в качестве перегородок.
Но главное - это возвращение популярности бумажных книг и "романтики книжного коллекционирования", как выразился один из производителей книжной мебели. Этот тренд, судя по всему, продолжится, пишет Times: продажи обычных бумажных книг, по прогнозам, в следующие пять лет возрастут на 25%.
Компания Mintel, занимающаяся исследованием рынков, предсказывает, что продажи электронных книг, хоть и незначительно, но упадут: читатели устали от электронных экранов.
Александр Баранов, bbcrussian.com
Источник: http://www.bbc.com/russian/features-40627508

КНИГИ

В моём шкафу теснится к тому том.
И каждый том на полке – словно дом.
Обложку – дверь откроешь второпях –
И ты вошёл, и ты уже в гостях…
Как переулок – каждый книжный ряд.
А весь мой шкаф – чудесный Книгоград.
Когда ты будешь в этот город вхож –
Из Прошлого в Грядущее пройдёшь,
Заглянешь в страны и во времена:
Любая книга - время и страна...
Здесь, в комнате моей, из года в год
Всё человечество в ладу живёт.
Давид Кугультинов
Перевод с калмыцкого Юлии Нейман
Shibizhi fon Purch 27.07.2017 00:54:18
Сообщений: 563
Иван Толстой
ГОРДЫЙ СЫН ГОРДОЙ МАТЕРИ

Судьба индейца, рассказанная Борисом Жутовским
Иван Толстой: Чем больше я слушаю застольные рассказы художника Бориса Иосифовича Жутовского, тем больше убеждаюсь, что наорать в московском Манеже в 1962 году Никита Сергеевич Хрущев должен был именно на Жутовского. Что он и сделал. А теперь – очередная байка. Как назовем ее? Ну, например, «Гордый сын гордой матери».
Борис Жутовский: 1904 год. Могу ошибаться на год-два. Происходит покушение на генерал-губернатора в Польше. Неудачное. Трех молодых людей из города Радома хватают и приговаривают к повешению. Двух молодых людей и девочку. Приводят на эшафот, зачитывают указ, мальчиков вешают, а девочке - Высочайшее помилование, и ее ссылают на Кару. Она идет на Кару пешком, как и принято, по Южной дороге, через Оренбург. По дороге, где-то в оренбургских степях, к ним примыкает группа революционеров Закавказья. По дороге у нее возникает роман, и на подходах к Верному, это теперешняя Алма-Ата, она рожает ребенка. Ребенка у нее отнимают, как полагается, отдают его в детский дом, а она идет на рудники работать.
Карские рудники - это чудовищное место, я там был один раз в жизни. Это такая впадина, где рудники по добыче меди, поэтому кислорода там минимум и туберкулез там просто на третий год пребывания автоматом. Девочка эта серьезно заболевает, ее кассируют и ссылают на Чукотку, в землянку, с рыбьим пузырем вместо окошка, вместо стекла. Раз в год приезжает урядник проверить - там ли она. Как там она жила, я не знаю, но через два года после того, как она прибыла на Чукотку, она исчезает. Депеша в Петербург, из Петербурга - во всероссийский розыск. Тут уже назревает революция, через какое-то время уже не до этого дела, в России - шухер.
Через два с половиной года ее, еле живую, находит в степи на севере Канады племя шеванезов. Старухи отпаивают ее травами, дают ей новое имя, она теперь называется Белая Тучка, потому что она блондинка. Вождь племени с сухой рукой белого человека на шнуре (сам видел фотографию) берет ее в жены. Делает ей троих детей и она живет в этих степях, в этом племени.
1938 год. Она говорит своему мужу, главе племени, просит у него позволения съездить на родину, в Польшу, чтобы проведать родителей. Он ей позволяет. Она берет с собой младшего сына, которому лет пятнадцать. Мальчик-индеец. На каноэ добираются до Монреаля, садятся на пароход до Гавра, в Гавре - на поезд до Радома. Приехали в город Радом, выясняется, что родители умерли, а двое сестер поделили наследство, уверенные в том, что ее давно нет на свете. Она – польская дама, она начинает склоку за наследство.
1 сентября 1939 года. Ее никто не трогает, она - немолодая поношенная блондинка, полька, а мальчик - индеец, почти цыган. В поезд и - в Освенцим. По дороге он вскрывает пол вагона, выпускает шесть человек, сам – седьмой, сваливает из этого поезда и отправляется к партизанам. За его голову объявлено несметное количество денег, потому что он стреляет луком, без выстрела и, как всякий индейский мальчик, он попадает туда, куда хочет. Бешеные деньги! И поймать его нельзя, потому что он-то в лесу - свой.
1945 год. Оказалось, что он сражался за Армию Крайову, а побеждает Армия Людова. Тут его хватают наши ребята. Для наших ребят все-таки эйфория победы, а тут - настоящий индеец. Причем, зрелище очаровательное – это двухметровый малый, с черными волосами и с голубыми глазами, с выражением лица полного идиота. Его выпускают. Он поучился немножко, потом его взяли в Политехникум в Гданьске, он кончает этот Политехникум и становится механиком на первом теплоходе «Баторий». Поляки были первые, кто устраивали эти прогулочные гигантские корабли. Это был «Баторий-1». Плавает в Польше. Он к этому времени знаменит, потому что он возится с пионерами, он строит с ними вигвамы, он учит их стрелять из лука, он учит их кидать томагавки в деревья. Ну, пионеры от него в восторге, книжки выпускает по поводу того, как что строят у индейцев, член партии – все, как полагается.
Второй или третий рейс «Батория» в Канаду, и он решил повидаться со своими, с отцом и семейством, и он им каким-то образом сообщает, что приедет в Монреаль. Он сошел на берег, к нему на встречу приехала сестра. На его глазах эту сестру убивают. Потому что польская эмиграция в Канаде, Армия Крайова и вся эта линия большая в Канаде – стопроцентно антисоветская. А он – советский, как бы. Вторая его попытка сделать то же самое кончилась тем, что его ударили по голове бутылкой с зажигательной смесью, но, слава богу, бутылка не загорелась. Тогда польские власти ему запретили сходить на берег Канады.
1965 год. Я первый раз в своей жизни получил позволение выехать за рубеж, на родину, в Польшу. Счастье мое состояло в том, что моя жена к этому времени на каких-то международных тусовках познакомилась с тогдашним главным редактором очень солидной и серьезной польской газеты «Политика» Мечиславом Раковским. И он прислал приглашение. А он к тому времени - член ЦК. А я работаю в издательстве ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Меня приглашает член ЦК, ничего не поделаешь, придется отпустить. Нехотя меня отпускают в Польшу. Мы приезжаем в Варшаву, живем в доме у Раковского какое-то количество времени. Он в то время женат на знаменитой скрипачке, она жива до сих пор, Ванда Вилкомирская. Живем у них, а потом переезжаем к другому моему приятелю, журналисту из газеты «Штандарт Млодых» Анджею Райзахеру. Он у нас в доме шел под кличкой Меняла... Живем у него, и в один прекрасный момент он мне говорит: «Слушай, Боба, а давай поедем в гости к теще?». Я говорю: «Куда?». Он говорит: «В Сопот». «Как?» «Да на машине». Я первый раз за границей, да на машине 400 километров без всякого догляду? И мы едем.
Мы едем через всю Польшу с бешеным восторгом. Например, город Эльблонг, где местные художники, — а это город металлургов, — делают памятники из отходов металлургических изделий. Другая культура, невероятная совершенно. Подъезжаем к Сопоту, Анджей говорит: «Так, мы едем к теще, пани Стефании. Она замужем. Ее муж - пан Михал. Пан Михал не говорит о периоде 1939-45 ни слова, вот про этот период его не спрашивай, потому что он замолкает и ничего не говорит».
1942 год, по главной улице Сопота, на которой живет эта пани Стефания, едут машины с евреями в Освенцим. Мужчины стоят по периметру грузовика, а женщины и дети сидят. На одном из поворотов ребята выталкивают одного из них из машины. Он падает в кювет, валяется в кювете, к ночи ползет к дому, скребется. Там одна пани Стефания. Она его пускает дом и помещает его в подвал, где он до 1945 года и живет. Два университета - варшавский и петербургский, интеллектуал абсолютный! Подарил мне солженицынскую книжку первую.
Мы живем у них, в один прекрасный день пани Стефания (оба говорят по-русски вполне прилично, она - так просто хорошо) мне говорит: «Слушай, Борис, а ты не хочешь познакомиться с натуральным индейцем?». «Хочу!» «Завтра поедем». Завтра садимся на машину и едем, невдалеке район этот, называется Гданьск-Вжещ. Там три города – Гданьск-Сопот-Гдыня, это фактически один город на побережье. Приезжаем, звоним, открывает дверь двухметровый амбал, седой уже, с теми же голубыми глазами. Входим в дом, садимся, разговариваем, он почти не разговаривает. Жена его – полька. Дали нам выпить, какие-то палочки закусить. В один прекрасный момент он мне говорит: «Слушай, Борис, а ты из России?» «Так». «Слушай, Борис, а в России медведей встречаешь?» Я говорю: «Да, так». «А можно ли достать медвежью шкуру?» Я говорю: «У меня лежит дома шкура - она твоя». Но вывезти мех из России в тот момент было невозможно. «Хорошо, спасибо, я подумаю. Но шкура - моя?» «Твоя». Поговорили, поговорили. Мы ушли, еще помотались по Польше, больше месяца мы там были и приехали в Москву.
Проходит какое-то количество времени - телефонный звонок.
«Борис?». Я говорю: «Так, Борис». «Это Сат Ок». Когда мы там были, я видел маленькую седую старушку, которая ходила по коридору - это его мама была. «Такая проблема, я приезжаю в Москву». «Хорошо». «Придешь на вокзал меня встретить?». Я приезжаю на Белорусский вокзал, у меня 402-й «Москвич». У него - жена и два или три вот таких чемодана. Как я их запихиваю в «Москвич», я не знаю. Я их привожу домой, на Кутузовку, Люська там уже сварганила обед, накрываем на стол, я все время думаю, что делать, потому что он огромный и жена не маленькая, я невелик, а Люся, покойная жена моя, вообще была крохотная. У нас всего один диван в квартире, где мы спим, больше у нас ничего нет, где спать.
Ну, посидели, поговорили, и я задаю ему вопрос: «А зачем ты приехал?». Мы садимся за стол, я так осторожно начинаю спрашивать: «Сат Ок, ты что приехал, какая у тебя проблема?». Он говорит: «Я вот получил приглашение от какой-то дамы. И вот я по этому приглашению приехал». «Что за дама? Как мы ее найдем?». «Вот там есть телефон». Набираю телефон, говорю: «Здравствуйте, это говорит художник Борис Жутовский. Вот у меня Сат Ок Суплатович…». Он Суплатовичем в Польше стал по фамилии матери. «Он приехал из Варшавы, вы его приглашали». «Где он?! Что вы?! Мы его ждем уже который день! Столы накрыты!». «Сейчас мы дообедаем и…». «Нет, немедленно, никаких обедов!».
Мы дообедали, я, счастливый, погружаю его со всеми чемоданами и еду. Проспект Мира. 9-этажная башня рядом с метро. Поднимаемся, звоним в дверь. Дверь открывает дама седая, стриженая по-комсомольски, в такой тряпке восточной, в тюбетейке. Она кидается к нему. Входим. Огромная квартира, кругом ковры, на коврах – оружие, в большой комнате дастархан накрыт на полу, и подушки. Мы садимся. Я шепчу: «Сат Ок, что все это такое?». Он говорит: «Не знаю». Какие-то молодые люди бегают, постепенно усаживаются за стол, немалое количество народа, непонятно - кто это, что это. Ни ему не понятно, ни мне. Поднимается эта дама с бокалом и начинает произносить тост за Сат Ока. Выяснятся, что она его сестра, та самая девочка, которую оставили в приюте, когда маму привезли в Верный. Я мог бы сказать, что я [офигеваю], но не могу, потому что у вас диктофон. У него на лице ничего совершенно.
Она произнесла тост, все пригубили, выпили, он говорит: «Это невероятно! Тогда я вам сыграю». Достает из кармана вот такую железку и начинает играть. Индейскую мелодию он мутызгает минут двадцать. Все слушают. Она дальше объясняет, что она его разыскала и пригласила для того, чтобы написать книжку об их судьбе. Мне она говорит: «Вы можете не волноваться, ему заказана гостиница, он живет в гостинице, все в порядке. Вот вам его телефонный номер в гостинице». По тем временам - все фантастически! Непонятно, как организовано. Я говорю: «Сат Ок, шкура тебя ждет твоя. А как ты ее повезешь?». «Не волнуйся. Я сяду в поезд, расстелю шкуру, сяду на шкуру, одену свои перья (с собой перья у него) и буду играть. А когда придет таможенник, скажу, что это мой реквизит».
….
Борис Жутовский: Ну, я понимаю, что мне надо уходить. Я говорю этой даме, что мы будем делать книжку с одним условием, что оформлять книжку буду я. Она говорит: «Конечно!». Они сделали книжку, я ее оформил, она есть у меня.
...
Борис Жутовский: Я собираюсь уходить уже, и какой-то молодой человек говорит мне: «Боря, вы уезжаете?». «Да». «Вы на машине?». «Да». «Вы меня до метро не добросите?». «Конечно!». До метро там десять шагов, «Щербаковская» рядом. Мы оба выходим, садимся в машину, и он мне начинает рассказывать. Перед этим я ему перво-наперво задаю вопрос: «Куда я попал? Что это за дом?». «Вы что, не знаете?». «Если бы я знал, я бы не спрашивал». «Боря, это же старшая жена Расулова (первый секретарь Таджикистана)». Тогда мне понятен характер приема, понятно, откуда она добралась до каких-то архивов и что-то разыскала.
...
Сат Ок через некоторое время звонит: «Я уезжаю, давай, неси шкуру». Я принес шкуру прямо на вокзал, он сел в поезд и уехал. Через некоторое время - телефонный звонок из Польши. Звонит пани Стефания: «Боречка, я приезжаю в Москву». Я говорю: «Пани Стефания, не вопрос, живете у нас». Она очень симпатичная, милая, такая журналистка провинциальной курортной газетки, слегка разухабистая. Немолодая дама уже.
Живем в Москве, ГУМ, Мавзолей - мелкий кавалерийский набор столичный. Потом она мне в один прекрасный момент говорит: «Боречка, у меня есть одна проблема. До революции мы жили в Москве с родителями, и вскоре после революции мы уехали во Львов. А потом, накануне войны, мы уже переехали из Львова в Сопот, в тот дом, где вы и были. И я хотела бы посмотреть этот дом». «А где дом-то?». «Площадь Александровская». «Нет такой площади». Она, наверное, до революции так назвалась. «А что там вблизи?» «Там недалеко была Бутырская тюрьма». «Палиха?» «Палиха, Палиха!»
Сели в машину, едем, приезжаем на Площадь Борьбы. Она говорит: «Вот он, этот дом, вот этот подъезд, квартира 3». У меня тут все застыло от холода. Сейчас поймете, почему. Мы входим по этой лестнице, я звоню в эту квартиру, открывает какая-то женщина, я объясняю, что дама, с которой пришел, когда-то, до революции, жила тут, хотела бы просто посмотреть. «Пожалуйста, заходите». Мы заходим в эту квартиру, она говорит: «Вот эта комната!» И плачет. «А еще в туалете там была цепочка и фарфоровая ручка». «Сходите, посмотрите». Так оно и есть. Так в этой комнате с 1918 года по 1954 жила моя бабушка Марья Ивановна.
….
Борис Жутовский: Я в этой комнате, как вы понимаете, и ручку с цепочкой знаю, и черный ход. Вот такая история.
У меня в Гданьске есть дружочек, познакомились мы с ним в 1957 году на фестивале. Он художник, теперь уже профессор Академии художеств, когда-то он был в компании, был такой польский театр «Бим-Бом», с этим они приехали в 1957 году на фестиваль. Это был знаменитый театр, потому что там был Кобела, Цибульский, вся прелесть культуры - все там были. И я с ним тогда познакомился. Я время от времени к нему в Гданьск наезжаю. Давно не был, сейчас он болен, почти ослеп. В один из приездов, набравшись как следует... А я приехал туда с выставкой. Выставка - это очень хорошо, потому что я приехал с бумагой, с красками, с лаками, и картинки сделал у него в мастерской. Потом сделал выставку, потому что вывезти картинки в те времена было невозможно... Ну, в один прекрасный пьяный разговор я ему говорю: «Слушай, я хотел бы съездить в Сопот. Я в 1965 году был в Сопоте в гостях. Я знаю, что пани Стефания и пан Михал умерли, дом они продали, но мне все-таки хотелось посмотреть».
Мы едем, это теперь уже называется улица Червоной Армии, 25. Мы приезжаем, останавливаемся, у калитки дома стоит амбал. Я выхожу и ему говорю на корявом польском, что я здесь бывал, хотел бы зайти. И в этот момент из дома выходит человек. Высокий, статный, в черном одеянии в белым воротничком - ксендз. И так на меня с недоумением смотрит. Я ему начинаю говорить. Он говорит: «Не вопрос. Прошу вас». Мы вошли в дом, посмотрели, оглянулись - все другое. Красивый новый дом, ничего от старого не осталось. Мы поблагодарили и ушли. Сели в машину. Влодек сидит, как каменный. Отъезжаем. «Что ты такой каменный? В чем дело?» «Ты знаешь, что это за дом?» «Нет». «Ты что, не знаешь, кто это такой?» «Откуда я знаю?» «Это же ксендз Ярецкий!» Главный ксендз «Солидарности»! Вот вам байка.
Иван Толстой: А на дворе был какой год?
Борис Жутовский: Боюсь соврать, но это было самое что ни на есть противостояние с «Солидарностью», с Валенсой. Когда я там был, туда же приезжал Раковский, к тому времени он в ЦК партии сидел, уже совсем большой чиновник стал, он приезжал о чем-то с Валенсой дискутировать. И ночевал у нас с Влодеком. Вот такая вот история.
Источник: https://www.svoboda.org/a/28635887.html

Книги Сат Ока на русском языке:
Сат-Ок. Земля Соленых Скал. М.,1964.
Сат Ок. Таинственные следы. Л.,1976.
Сат-Ок Длинное Перо (Станислав Суплатович). Белый мустанг. Сказки и легенды индейцев. Л.,1977.
Сат-Окх (Станислав Суплатович), Расулова А.Л. Тайна старого Сагаморы. М.,1978.
Книга о Сат Оке:
Внуков Н.А. Слушайте Песню Перьев. Л.,1985.
Shibizhi fon Purch 15.08.2017 00:23:52
Сообщений: 563
Александр Генис
КУХНЯ БАХЧАНЯНА
Издательство “Новое литературное обозрение” выпустило книгу Вагрича Бахчаняна “Не хлебом единым. Меню-коллаж”. “Знаменитый художник и литератор Вагрич Бахчанян (1938–2009), – объясняет аннотация, – составил каталог гастрономических вкусов персонажей более трех сотен известных писателей. Как и в других своих работах, он создает новое направление, на этот раз в литературоведении, а именно — гастрономическое”. Соглашаясь с этим разумным суждением, я хотел бы пригласить читателей на прогулку по книге Вагрича, за созданием которой я с упоением следил, в том числе и в совместном застолье.
Гастрономические подробности всегда красноречивы, именно потому, что обычно они случайны. Когда меню не говорит об умысле автора, оно проговаривается о его характере. Громче всего тут звучат "фигуры умолчания". Возьмем, скажем, Чернышевского. Как многим утопистам, ему все равно что есть, поэтому в своем алюминиевом царстве он подает "теплую пищу" и "что-нибудь такое, что едят со сливками". Похожим образом обращается с кулинарными описаниями свирепый антагонист Чернышевского – Достоевский. Ему свойственно неуверенное в себе меню: "два блюда с каким-то заливным, да еще две формы, очевидно, с бламанже". В наши дни подобной ограниченностью страдал Довлатов. В бедном наборе его кулинарных цитат появляется подозрительный "рыбный паштет" (форшмак, что ли?), да еще "со спаржей".
Другой отбивающий аппетит прием встречается у Петрушевской. Она подходит к столу с предубеждением, отчего меню ее становится мнительным: "Жареная дешевая рыбешка, сладкая водичка, бутерброд и якобы пирожное за бешеные деньги".
Часто соль кулинарной подробности в ее таинственности. Но и она бывает разной. Возьмем, скажем, фантазера Жюля Верна, который путал гастрономию с зоологией и жарил все, что движется – "ламу, филе нанду, яйца дроф", а также "мохоррас, воробьев и ильгуэрос".
Другое дело – настоящие путешественники, которые обо всем пишут с упорным знанием дела: "Вечером китайцы угощали меня мясом осьминога. Они варили его в котле с морской водой. На вид оно было белое, на ощупь – упругое и вкусом несколько напоминало белые грибы" (В. Арсеньев).
Но иногда секрет остается неразгаданным. Видимо, мы никогда не узнаем, что имела в виду Сэй-Сёнагон, отведавшая "диковинное кушанье, именуемое священной пищей мудрости".
Попытка украсить тарелку метафорой редко кончается успехом. Блюдо должно сказать о себе само. Если ему не хватает слов, за дело может взяться поэт, но только хороший. Например, Багрицкий, увидавший "крысью узкорылую морковь".
Интереснее следить за тем, как кулинарные метафоры описывают не объект, а субъект – самого автора. Так, набоковский ассортимент свидетельствует о том, что писателю важен не вкус, а цвет съеденного: "шоколад в темно-синих чашках" или "эдемски-румяное яблоко". Меню Бродского – бутерброд на горьком хлебе изгнания: "ночной пирог", "устрицы в пустыне", "блюдо с одинокой яичницей", "блины в Таврическом саду".
Застолье Кафки кажется сомнамбулическим: "фрукты, растущие на возвышенности", "забитый фаршированный гусь", "детская бесформенная каша", "вкусно приготовленное жаркое из кошек". Пожалуй, это уже не метафоры, а способ жизни, мучительный и безропотный.
На фоне таких кулинарных вывихов завидным здоровьем пышет опрятная и благородная кухня Булгакова. Именно с ним, отвергнув три сотни попавших в бахчаняновскую книгу авторов, я мечтал бы посидеть за столом, украшенным "до блеска вымытыми салатными листьями, торчащими из вазы со свежей икрой, цельной семгой в шкуре" и "водкой в объемистом ювелиршином графинчике".
Завершить этот отчет о книге мне помогла вдова Бахчаняна Ирина, которую я попросил назвать три любимые блюда Вагрича. Вот, что ответила Ира: “Винегрет, голубцы и картофельное пюре в любом исполнении”.
Но у меня на кухне висит другое меню работы Бахчаняна:

Источник: https://www.svoboda.org/a/28614038.html

МУЗЕЙ БАХЧАНЯНА
Предисловие

Синявский совершенно справедливо считал Бахчаняна последним футуристом. Вагрич – живое ископаемое. По нему можно изучать дух той революционной эпохи, любить которую его не отучила даже Америка. Мне кажется, что Бахчаняну все еще хочется, чтобы мир был справедливым, а люди – честными. Ему нравится Маяковский, неприятны буржуи, и сам он напоминает героев Платонова. Вагрич, конечно, не признается, но я думаю, ему понравилось бы все взять и поделить. Как чаще всего и бывает, советская власть не признала в нем своего – ей казалось, что он над ней глумится.
Впрочем, все началось не с коммунистов, а с фашистов. Когда немцы вошли в Харьков, Вагричу было четыре. Офицер подсадил смуглого мальчишку на танк. На шею ему повесили круг копченой колбасы. Бесценный в голодном Харькове подарок Вагрич поменял на цветные карандаши. Отцу Вагрича повезло меньше. В гестапо его покалечили, и он умер после войны, не дожив до пятидесяти. Вагрич пошел работать на завод, не закончив даже восьмого класса. Мы хотели ему купить на Брайтон-Бич аттестат зрелости, но Вагрич заявил, что решил умереть недоучкой – «как Бродский».
Я не знаю, что Вагрич делал в Харькове, но, зная его 20 лет в Нью-Йорке, догадываюсь, что ничего хорошего. Достаточно сказать, что Лимонова, которому Вагрич придумал псевдоним, Бахчанян считал маменькиным сынком. Поклонник Хлебникова и Крученых, лауреат международных конкурсов карикатуристов, знаток западного авангарда, оформитель красного уголка на заводе «Поршень» – только в нашем прошлом все это не мешало друг другу. Вернее – мешало, но не Бахчаняну. Как только Вагрич стал заметной в городе фигурой, про него написали фельетон и выгнали с работы.
Так Бахчанян уехал из Харькова – пока в Москву. Там он быстро попал на свое место – на последнюю полосу «Литературной газеты». Это была яркая заплата на культурном ландшафте 60-х.
Эта эпоха удачнее всего реализовалась в хождении над пропастью с незавязанными глазами. Правду тогда считали двусмысленностью и искали в Клубе веселых и находчивых. За анекдоты уже не сажали, но еще могли. Публика, вспоминал Жванецкий, за свой рубль желала посмотреть на человека, произносящего вслух то, что все говорят про себя. Как гладиаторы в Риме, сатирики стали народными любимцами.
Хотя Бахчанян оказался в центре этой эзоповой вакханалии, он, в сущности, не имел к ней отношения. Вагрич был не диссидентом, а формалистом. Только выяснилось это намного позже.
Бахчанян поставил перед собой задачу художественного оформления режима на адекватном ему языке. Орудием Вагрича стал минимализм. Бахчанян искал тот минимальный сдвиг, который отделял норму от безумия, банальность от нелепости, штамп от кощунства.
Иногда этот жест можно было измерить – в том числе и миллиметрами. Стоило чуть сдвинуть на лоб знаменитую кепку, как вождь превращался в урку. В одной пьесе Бахчанян вывел на изображающую Красную площадь сцену толпу, застывшую в тревожном молчании. После долгого ожидания из Мавзолея выходит актер в белом халате. Устало стягивая резиновые перчатки, он тихо, но радостно произносит: «Будет жить!» Если в этом случае Вагрич обошелся двумя словами, то в другом хватило одного. Он предложил переименовать город Владимир во Владимир Ильич. Более сложным проектом стала предпринятая им буквализация метафоры «Ленин – это Сталин сегодня». Накладывая портреты, Вагрич добился преображения одного вождя в другого.

В Москве Вагрич быстро стал любимцем. С ним привыкли обращаться как с фольклорным персонажем. Одни пересказывали его шутки, другие присваивали. Широкий, хоть и негласный успех бахчаняновских акций помешал разобраться в их сути. Его художество приняли за анекдот, тогда как оно было чистым экспериментом.
Анекдот начинен смехом, как граната шрапнелью. Взорвавшись, он теряет ставшую ненужной форму. У Вагрича только форма и важна. Юмор тут почти случайный, чуть ли не побочный продукт основного производства, цель которого – исчерпать все предоставленные художнику возможности, заняв не предназначенные для искусства вакантные места.
Собственно, это – футуристская стратегия. Хлебников, например, расширил русскую речь за счет не используемых в ней грамматических форм. Переводя потенциальное в реальное, он не столько писал стихи, сколько столбил территорию, которой наша поэзия до сих пор не умеет распорядиться. Вот так же и Вагрич заполняет пустые клеточки возможных, но неосуществленных жанров.
Единицей своего творчества Бахчанян сделал книгу. Большая часть их осталась неизданной, но те, что все-таки появились на свет, удивят любого библиофила. Например, выпущенная Синявским в 86-м году трилогия «Ни дня без строчки», «Синьяк под глазом» и «Стихи разных лет». Последняя книга – моя любимая. В ней собраны самые известные стихотворения русской поэзии – от крыловской басни до Маяковского. Все это издано под фамилией Бахчанян. Смысл концептуальной акции в том, чтобы читатель составил в своем воображении автора, который смог – в одиночку! – сочинить всю русскую поэзию.
Другая книга Вагрича – «Совершенно секретно» – вышла в очень твердом переплете, снабженном к тому же амбарным замком. Это издание Бахчанян подарил мне на день рождения. Познакомиться с содержанием я смог только через год, когда получил в подарок ключ от замка.
Все, что делает Вагрич, остроумно, но далеко не все смешно. Вот, скажем, как выглядит его опус, названный «Приказом № 3»: «Запретить: смотреть в будущее, варить стекло, пребывать в полном составе, – рождаться, попадать под категорию, случайно встречаться, набрасываться на еду, бежать быстрее лани…»
Эти поставленные задолго до Сорокина литературные опыты можно назвать семиотической абстракцией. Грамматические монстры будто имитируют машинный язык. Лишенные смысловой связи идиомы соединяются не смыслом, а повелительным наклонением приказа.
Ценность этих лабораторных образцов – в исследовании приема. В чистом виде они малопригодны для широкого употребления, зато в разбавленном оказываются весьма полезны. Разорвав привычные узы, отняв устойчивое сочетание у его контекста, Бахчанян распоряжается добычей с произволом завоевателя. Вот несколько отрывков из пьесы «Крылатые слова», в которой каждый из ста четырех действующих лиц произносит по одной реплике:
Чапаев: А Васька слушает да ест!
Наполеон: В Москву, в Москву, в Москву!
Всадник без головы: Горе от ума.
Сизиф: Кто не работает, тот не ест.
Крупская: С милым рай в шалаше.
Павлик Морозов: Чти отца своего…
Митрофан: Я знаю только то, что ничего не знаю.
Иуда: Язык родных осин.
Разработка этого приема привела к «Трофейной выставке достижений народного хозяйства СССР», которую мы 15 лет назад устроили на развороте «Нового американца». На ней экспонировались бахчаняновские лозунги, каждый из которых просится в заглавие статьи. Фельетонист мог бы взять «Бей баклуши – спасай Россию», эстет – «Вся власть – сонетам», постмодернист – «Всеми правдами и неправдами жить не по лжи», «Наш современник» – «Бейлис умер, но дело его живет». Лапидарность бахчаняновского остроумия делает его лучшим изобретателем названий. В основе бахчаняновского юмора лежат каламбуры, которыми Вагрич больше всего известен или неизвестен, ибо они мгновенно растворяются в фольклорной стихии, теряя по пути автора, как это произошло с эпохальным «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».
Каламбуры принято относить к низшему разряду юмора: две несвязанные мысли соединяются узлом случайного созвучия. Примерно то же можно сказать о стихах. Если поэзия, заметил однажды Бродский, одинаково близка троглодиту и профессору, то в этом виновата ее акустическая природа. Каламбур, как рифма, говорит больше, чем намеревался – или надеялся – автор. В хорошем каламбуре так мало от нашего умысла, что следовало бы признать его высказыванием самого языка. Каламбур – счастливый брак случайности с необходимостью. В хаосе бездумного совпадения деформация обнаруживает незаметный невооруженному глазу порядок.
Своей простотой и общедоступностью каламбуры близки к наивному искусству, которым Вагрич не устает восхищаться. Заведомо лишенные претензии, малограмотные произведения самоучки отличает всепоглощающее внимание к объекту, безграничное, доходящее до самоликвидации автора доверие к способности мира высказаться и без нашей помощи.
Без устали вслушиваясь и вглядываясь в мир, Бахчанян выуживает из окружающего лишь то, что кажется в нем нелепым. Но правда ведь и не бывает логичной. Искажая действительность, мы часто не удаляемся, а углубляемся в нее. Об этом напоминают изобразительные каламбуры Бахчаняна – его бесчисленные коллажи. Лучшие из них производят впечатление короткого замыкания, которое гасит свет чистого разума. В наступившей темноте на задворках здравого смысла появляются иррациональные тени, ведущие свою, всегда смешную, но иногда и зловещую игру.
Так, к Олимпийским играм 1984-го года Вагрич изготовил плакат: прыгун с трамплина, а снизу – целящийся в него, как в утку, охотник. Прошло немало лет, пока не выяснилось, что забавный каламбур предсказывал будущее. Напомню, что в том году Олимпиада проходила в Сараево. Другой ужаснувший эмигрантских фарисеев коллаж, на котором в крестики-нолики играют распятием, сегодня неплохо бы смотрелся у входа в церковь, где собираются члены ЦК.
В Америку Вагрич уехал из-за квартирного вопроса. Его донимали не коммунистические, а коммунальные порядки – жить было негде. В Нью-Йорке с этим проще. Увы, только с этим. Для Америки Бахчанян оказался слишком самобытным и независимым. Сочетание малопригодное для большого успеха. Даже когда в моду вошел соцарт, Вагричу, который раньше других распознал возможности этого стиля, не хватило монументальности Комара и Меламида. Америка тут, конечно, ни при чем. От нас она ждет примерно того, что она о нас знает, – плюс-минус 15 процентов. Бахчанян не попадает в эту, как и в любую другую, квоту. Он органически не способен к компромиссу между своими возможностями и чужим вкусом. На собственном опыте я убедился, что Вагрича нельзя заставить работать на себя. Можно либо работать на него, либо оставить в покое.
Наверное, поэтому эмиграция изменила Бахчаняна меньше всех моих знакомых. Даже в нью-йоркском пейзаже Бахчанян умудряется выделяться. Глядя, как он на веревочку с крючком ловит карасей в пруду Централ-парка, я всегда думаю, что в Америке Вагричу не хватает России. Перебирая экспонаты «музея Бахчаняна», я думаю, что еще больше России не хватает Вагрича.
[Александр Генис] [1988]

О САМОМ СЕБЕ
АВТОБИОГРАФИЯ
Я родился в Харькове через 21 год после свершения Великой Октябрьской социалистической революции.
Пошел в школу в год капитуляции фашистской Германии.
Поступил на работу вскоре после смерти Сталина.
Был призван в ряды Советской Армии через 20 лет после 1937 года.
Демобилизовался после 90-летия В. И. Ленина.
Переехал в г. Москву за шесть лет до кончины маршала Советского Союза Семена Михайловича Буденного.
В определяющем году девятой пятилетки покинул СССР.
Вена. Третий день после отставки Ричарда Никсона.
[Вагрич Бахчанян]
...
ЛОЗУНГИ
Вся власть – сонетам!
Мертворожденный ползать и летать не может!
Дурная слава КПСС!
Как повяжешь галстук, береги его, он ведь с красной рыбой цвета одного!
Бейлис умер, но дело его живет!
Всеми правдами и неправдами жить не по лжи!
Бумажник – оружие пролетариата!
От великого до смешного один шаг вперед, два шага назад!
Пусть крепнет дружба между нар… (неокончено)
Агония, пли!
Дышите на ладан как можно глубже!
Лучше умереть стоя, чем жить с кем-нибудь на коленях!
Почетный ка-ра-у-у-у-ул!
Бей баклуши – спасай Россию!
И на нашей улице будут будни!
С волками жить – по-волчьи вы-ы-ы-ы-ы-ть!
Друг товарищу брат!
Этот безумный, безумный, безумный мир победит войну!
Язык мой – враг мой руки перед едой!
Искусство принадлежит народу и требует жертв!
Но Мопассан!
Я волком бы выгрыз только за то, что им разговаривал Ленин!
Храните тайну в сберегательной кассе!
Монархия – мать порядка!
Мы рождены: чтоб Кафку сделать былью!
...
…ПОРТУГАЛИИ—ЛИССАБОНЕ…
Группа японских ученых вместе с Я. Говоном прибыла в ночь на 26 мая на центральную часть восточного побережья Австралии, разрушила десятки домов, нанесла большой ущерб сиднейскому порту. Имеются жертвы.
Во второй половине дня Якубу Говон отбыл из Волгограда в Тбилиси.
Учитывая важность стройки, трест «Спецгидроэнергомонтаж» командировал в Запорожье с других объектов дополнительно сто монтажников. Во время завтрака председатель горисполкома И.М. Королев и Я. Говон обменялись дружественными тостами. Имеются человеческие жертвы.
Вечером Я. Говон присутствовал на концерте мастеров грузинского искусства.
Во второй половине дня Я. Говон отбыл из Волгограда в Тбилиси. С высоким гостем прибыли заместитель Председателя Совета Министров СССР И.В. Архипов и группа японских ученых. Имеются человеческие жертвы.
Вечером Якубу Говон присутствовал на концерте мастеров грузинского искусства.
Проектная документация на объем работ 1975 года будет выдана Якубу Говону и группе японских ученых. Будут человеческие жертвы.
Во второй половине дня Я. Говон с группой японских ученых отбыли из Волгограда в Тбилиси.
С высоким гостем трест «Спецгидроэнергомонтаж» командировал в Запорожье с других объектов дополнительно сто монтажников. Заводу «Энергореммаш» дано указание заключить договор с Якубу Говоном и оперативно поставить ему 24 тонны витражей из алюминиевого профиля.
Вечером Я. Говон присутствовал на концерте мастеров грузинского искусства.
Во второй половине дня Якубу Говон отбыл из Волгограда в Тбилиси. Имеются человеческие жертвы.
Вечером Я. Говон присутствовал на концерте мастеров грузинского искусства вместе с группой японских ученых. Имеются человеческие жертвы.
Во время завтрака И.М. Королев и Я. Говон обменялись дружественными тостами. Имеются человеческие жертвы.
....
Мюнхгаузен: Правда глаза колет
Герострат: Всем лучшим во мне я обязан книгам
Венера Милосская: Мойте руки перед едой
Дон – Жуан: Уходя, гасите свет
Сизиф: Кончил дело – гуляй смело
Вильгельм Телль: Не стой под стрелой
Ньютон: Яблоко от яблони далеко не падает
Дальтон: Все стало вокруг голубым и коричневым
Источник: http://modernlib.ru/books/bahchanyan_vagrich/muh_uyma_hudozhestva_ne_hlebom_edinim_menyukollazh/read_1/
Читают тему (гостей: 1)

Форум  Мобильный | Стационарный