Светлана Моттаева,
Нальчик
Кабардино-Балкария, вся культурная общественность России отмечают 90-летие со дня рождения одного из самых выдающихся лириков XX века, народного поэта Кабардино-Балкарии, лауреата Государственных премий РСФСР, СССР, лауреата Ленинской премии Кайсына Шуваевича Кулиева.
Имя Кайсына Кулиева принадлежит не только балкарскому народу, чегемской земле, вскормившей и взрастившей его, но и всему читающему миру. С его поэзией знакомы в странах Европы и Азии, во многих государствах, где он бывал вместе с собратьями по перу - писательскими делегациями бывшего Советского Союза. Поэтические сборники Кулиева сегодня можно встретить не только от Москвы и до самых до окраин. Они на книжных полках университетов Сорбонны, Варшавы, Софии, Берлина, Стамбула и Анкары...В далекой Индии его стихами восхищалась Индира Ганди. Строки Кайсына были у нее на устах и во время ее встречи в Кремле с главой Советского государства Л. Брежневым.
Кайсын Кулиев - патриот нашей родины, интернационалист, участник Великой Отечественной войны, служивший в парашютных войсках, военный журналист, пламенные строки которого с призывом стоять насмерть перед фашистской силой стали символами веры в нашу победу над врагом. Его стихи и очерки в годы войны выходили в "Правде", "Сыне Отечества", в журналах "Знамя", "Красноармеец" и звучали по радио, вселяли веру бойцам действующей армии, в тех, кто ковал победу в тылу.
Вся поэзия Кайсына пронизана любовью прежде всего к человеку. И отсюда, как завещание всем нам, его знаменитый рефрен "Мир и радость вам, живущие!". И отсюда его братские адресаты, среди которых его большой друг, земляк и собрат по перу (горской песни два крыла) Алим Кешоков, а еще Р. Гамзатов, Д. Кугультинов, Н. Тихонов, Н. Твардовский, Б. Пастернак, Д. Кедрин, С. Чиковани, М. Дудин, Ч. Айтматов, Л. Мкрытчан, И. Андроников, Н. Гребнев, Зульфия, С. Дангулов и десятки других.
Кулиев поэт - переводчик, публицист, видный общественный деятель. Он был депутатом Верховных Советов КБАССР и СССР, награжден орденом Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени. Неоднократно избирался членом Правления Союза писателей СССР и СП КБАССР. За книгу "Раненый камень" Кулиеву была присуждена Государственная премия РСФСР, а "Книга земли" заслужила Государственную премию СССР. Посмертно (К. Кулиев ушел из жизни 4 июня 1985 г.) Кайсыну была присуждена Ленинская премия за сборник статей, очерков и эссе "Человек. Птица. Дерево" (1985).
Зная Кайсына достаточно близко, как его редактор и издатель на протяжении где-то двух десятков лет, я с уверенностью могу сказать, что бесперспективна попытка некоторых канонизировать его, как святого, как аскета или фанатика поэтического труда. Кайсына очень трудно вставить в некую рамку традиционного канона: его лик, увитый поблекшим муаром и засушенным лавровым венком, не вяжется с его подлинно человечным обликом, ибо Кайсын - это нечто большее, чем мемориальная слава. Он - человек с рокочущим, как горный водопад, голосом, с земным ликом и эпикурейскими устремлениями, натура раскованная, не светская, приближенная максимально к народу, к его мыслям и заботам, к народному мироощущению.
Трудно представить его, "пахаря и каменотеса", в классическом вечернем фраке с бабочкой, с подчеркнутыми манерами фата или паркетного шаркуна. Он вписан в жизнь, как вписан в горный пейзаж воспетый им раненый камень, словно библейский сколок макромира и макрокосмоса нашей с вами Вселенной. Именно он, Кайсын, сумел сотворить из раненого камня эстетический идеал, возвысить и воспеть его как образ нашей родины - многострадальной и бесконечно любимой. Широкая амплитуда его лирических распевов живет в нашем сердце, и как колокол звучат мерно и чеканно произносимые им словосочетания: "Я над раненым камнем стоял...", "Я - поэт многострадального народа...", "Я видел, как селенья догорали..."
Начиная с конца 50-х годов, т. е. с момента возвращения балкарцев из ссылки, Кайсын Кулиев по праву становится центральной и ведущей фигурой литературного процесса. Вокруг него собралась и сплотилась "могучая кучка" литераторов, которая взяла на себя всю моральную и художественную ответственность за возрождающуюся балкарскую литературу. Именно Кайсыну и его сподвижникам судьба уготовила роль восстановителей распавшейся связи времен.
Это было время, когда мы, молодые, гордились нашими балкарскими поэтами, как и положено гордиться своими наставниками. Над многоголосьем, над поэтической полифонией, звучал, потрясая и удивляя, будоража и вдохновляя, голос Кайсына. В студенческих аудиториях эхом разносилось каждое слово поэта; мы, юные, жили его стихами, скандировали их: "Балкария на поднятые плечи накинула, как бурку, облака!" Слова о маленькой возрождающейся Балкарии в те годы звучали, как о некоем планетарном явлении. И за это спасибо Кайсыну.
От стихотворения к стихотворению крепчал, набирая силу, кулиевский голос, покоряя все больше и больше сердец, беря в плен все новые и новые читательские континенты. Эстетика Кулиева становилась эстетикой многих и многих, горизонты ее влияния, ширясь, удерживали в магнитном поле притяжения душу и простой крестьянки, и взыскательного художника. Он стал поэтом каждого и всех, утвердив в беспримерном творческом напряжении эстетику борьбы, конечной целью которой была, есть и будет победа добра над злом.
Проникающий в заветные тайники души человека острый взгляд поэта заставлял каждого, кто соприкасался с его лирикой, думать, что для него нет тайн недоступных и непостижимых. Он, его взгляд - всепроникающий луч, в свете которого видна трепетная, чуткая и отзывчивая природа человека, людей. Он жил и умирал со своими героями, а значит, жил и умирал с теми, кого мы любили. Он не боялся жизни и не раз встречался со смертью. Он был баловнем ее и узником, перед его широко открытыми на мир глазами, то нежно шелестела цветущая ветвь алычи, то угрожающе бесновалось смертоносное небо. Он растворялся душой и телом на медоносном лугу, созерцал медленный и величавый ход лунорогих быков и испытывал судорожную боль раненого камня. Он провозгласил десятки поэтических формул, прозвучавших для нас, как трогающие душу откровения. Он утвердил нас в мысли, что жить нужно удивляясь. Что лучшее еще впереди. И это не декларативно, а художественно убедительно раскрывает до сердцевины пытливую, неугомонную и революционную суть человека.
Он стал близким читателю и потому, что никогда не делал попытки обойти острые углы бытия, представив его сладким, никчемным, выпадающим из рамок логики судьбы и истории. И чем больше он обнажал суть вещей и явлений, тем больше мы, читатели, доверяли его лирическому герою, тем легче и без промедления позволяли себе отдаться воле волн кулиевского мироощущения. Эти волны поднимали нас на высокий гребень эмоций и низвергали к подножию рождения чувств. Вкусивший пороха войны и знакомый с животворным ароматом плодоносного кома земли, явивший нашему взору прелесть обычных бытовых картин: женщины, творившей тесто, мальчика, скачущего на ослике; обративший наше внимание на солнечные платаны и кизиловый отсвет; воспевший самые обыденные явления, уголки жизни с пафосом, доселе нам незнакомым, он раздвинул эстетические горизонты каждого из нас, научил больше и лучше понимать, видеть и слушать мир в себе и мир вокруг нас.
Посмотрите, так ли уж красив в традиционном человеческом представлении серый, одинокий, поросший мохом камень? Наверное, нет. Но, замеченный художником и просвеченный вдохновением творца, он становится неким привлекательным атрибутом, выхваченным из повседневности, становится эстетической ценностью, становится краcотой. Нас уже не отталкивают его морщины, не пугает молчание, не отвращают глубокие раны, следы пуль на его теле, лохмотья моха на шершавой его поверхности. Это раненый камень - это воплощение красоты. Одухотворенность художника, его умение преодолеть земное притяжение и найти необычное в обычном, выделить из общего частное и донести его до нашего сознания, как нечто исключительное, - Кайсын сумел достичь этой высоты.
Он был всеобъемлющим, как сама природа, как время и пространство. Он потрясал добротой, был выше всего, что уводило в изоляционистские, националистические тупики, он любил и дружил с поэтами и писателями многих и многих народов. Его читали, знали наизусть, торопились не пропустить новых сборников, с захватывающим интересом слушали его выступления. Он никогда не обманывал ожиданий своих читателей, его слова звучали как откровение, как пророчество. Многие ли его собратья по перу могут похвастать тем, что их произведения знают, знают не просто их имена, а именно творения? Кайсын же читаем и почитаем народом своим и другими народами, он, как вечнозеленый мирт - древо жизни, отрада глаз и души.
Известно, что он приходил на помощь, когда было трудно нашему брату - писателю. Из Союза писателей, на официальных бланках, он нередко посылал нам свои просьбы, в которых писал буквально следующее: "Прошу помочь с изданием книги трудно живущему старейшему члену Союза писателей..." Кайсына трудно было застать в кабинете одного, хотя бы для того, чтобы решить с ним какие-то вопросы по изданию книги, где он порой выступал и автором вступительного слова. Его постоянно, и, как мне казалось, бдительно, охраняли поклонники и собратья по перу, ходоки и ходатаи, начинающие поэты и поэтессы. Многие из них добивались его протекции в решении своих проблем, просили замолвить за них словечко или написать несколько предложений о дебюте или очередной книжке.
И характерно, что Кайсын не отказывал соискателям, но, предваряя книгу иного графомана, подчеркивал не художественные достоинства сборника (их не было), а варьировал фразу, что, дескать, данный автор "очень хороший человек". Однако, получившим подобное вступительное слово было важно лишь одно - поразить своих читателей именем Кайсына, "благословившего" его творение. Над головой поэта нередко наблюдались сшибки молний, порой слышали мы глухой ропот амбициозных настроений. Помню, незадолго до его кончины, в Союзе писателей группа членов творческой организации "единодушно" провалила прием одного из молодых поэтов, рекомендацию которому дал Кайсын. Мне подумалось, что слава Кайсына, заслуженная слава, не давала покоя некоторым, даже тем из них, кому он лично помог пробиться в Союз писателей. Даром ли сказано, что добро наказуемо. Но поэт продолжал творить добро, продолжал помогать всем, кто к нему обращался. Казалось бы, не мешало иным из "литературной оппозиции" гордиться тем, что они принадлежали к поэтам кайсыновской поры. Вспомним поэтов поры пушкинской. Эти мысли мои выкристаллизировались некогда в стихотворении "Небо. Звезды. Поэты".
В моей памяти Кайсын остался человеком, самозабвенно любящим жизнь, безраздельно преданным родной земле: Чегему, Балкарии. Восторженный и способный на праведный гнев, порой подвластный пацифистским настроениям, положивший немало сил для спасения мира любой ценой на вечно бурлящем Парнасе, он был для всех нас нравственной опорой, звездой в вечно меняющемся океане жизни. Его любили все, его благосклонности жаждали все, его ревновали друг к другу, он же был другом тех, кто казался ему добрым и искренним, честным и благородным. Кайсын часто уезжал из Нальчика, но всегда возвращался сюда. Он приходил, как праздник, и, приветствуя, при встрече одаривал каждого широкой улыбкой, на ходу решал вопросы издания книг, хлопотал о приеме в Союз писателей, помогал с квартирами, делал дружеские жесты - был тем, в ком любой из нас мог найти участие, сопереживание.
Работать с Кайсыном-поэтом было легко и просто, он не подавлял, не становился в величественную позу, не диктовал, как и что делать по очередному сборнику. Мне довелось издать ряд его книг на родном языке: это "Вчера и сегодня", "Собрание сочинений" в 3-х томах и венчающую его жизнь книгу, подобную вселенскому крику "жить!" - "Утро и вечер".
Что поражало меня еще в Кайсыне? Пожалуй, человеколюбивая черта его мышления, но выраженная столь просто и естественно, что порой озадачивала, поднимая в душе невольное вопрошающее чувство. Позже я поняла это, поняла, что явление Кайсына Кулиева - это явление подлинной человечности и поэзии. Кайсын - человек и поэт - вобрал в себя весь подлунный мир: только он, Кайсын, мог позволить себе сотворить поэзию из трогательной веточки алычи, из осколка месяца, плещущегося в воде, из тихой игры реки в полуденных затонах, обыденного снега, укутавшего крыши в Чегеме, из живительного дождя, клинка и розы.
Мы знали Кайсына, способного вынести великие страдания и броситься в омут великих страстей. В чувствах к женщине он был чужд "стилизованной петрарковской" любви, он был способен принести на ее алтарь всего себя без остатка. И в то же время, читая его рукописи, я видела живого человека, радостного без слепоты, печального без отчаянья, любящего красоту, но никогда не отделяющего путей искусства от трудной, широкой и вместе с тем длинной, всегда запутанной дороги жизни. Кайсын - поэт эпохи и народа, который слишком хорошо узнал, что такое война и унижение, отлучение от родины, но его сердцу не свойственны ни фанатизм, ни даже полнота мистических чувствований. И это придает его стихам и мягкость, и грусть. Ведь Кайсын не обличал и не прославлял, он лишь оставил нам свои признания. После Кязима Кайсын - самый балкарский поэт, в его стихах я нахожу многое из того, что мне самой довелось и пережить, и передумать, и еще многое, поднимающееся над границами времени и пространства.
В этом коротком слове я не могу передать всего, что мне хотелось бы сказать о Кайсыне, - это мой долг в будущем. Но хочу лишь добавить, что я помню его в 50-е, 60-е, 70-е, 80-е годы. Помню, как шла его предсмертная книга "Утро и вечер", помню его в те дни уже очень больным, помню, как он тяжело, опираясь на трость и руку Элизат, поднимался на третий этаж, в нашу редакцию. Помню его вымученную, но искреннюю улыбку, помню сожаление о том, что не успел "для меня ничего сделать". Помню, как мы прощались перед его последней попыткой найти исцеление у столичных врачей. Помню его уже глуховатый голос в телефоне из московской клиники: он волновался, как идет корректура книги. И то, как он произнес: "Знаешь, приговор уже вынесен, врачи сказали, что я могу ехать домой... Приеду в Чегем - позвоню, а ты привези сигнальный экземпляр моей книги..." Помню последний звонок из Чегема, мою поездку туда с последним сборником, который он успел подержать в руках уже на смертном одре...
В моей памяти Кайсын остался поэтом, который помогал и помогает мне и другим глубже понять Балкарию и мир, другие народы, и за это, и за многое другое, я почитаю его и благодарю.
Некогда Гюго говорил о Вольтере: "Каким было его оружие? Оно легко, как ветер, оно сокрушает, как молния". Это относится и к Кайсыну.
